Неточные совпадения
Я старался составить себе идею о том, что это за работа, глядя, что
делают, но
ничего не уразумел:
делали все то же, что вчера, что, вероятно, будут
делать завтра: тянут снасти, поворачивают реи, подбирают паруса.
Светский человек умеет поставить себя в такое отношение с вами, как будто забывает о себе и
делает все для вас, всем жертвует вам,
не делая в самом деле и
не жертвуя
ничего, напротив, еще курит ваши же сигары, как барон мои.
Трудно было и обедать: чуть зазеваешься, тарелка наклонится, и ручей супа быстро потечет по столу до тех пор, пока обратный толчок
не погонит его назад. Мне уж становилось досадно:
делать ничего нельзя, даже читать. Сидя ли, лежа ли, а все надо думать о равновесии, упираться то ногой, то рукой.
Однако
ничего важного
не мог он
сделать.
Японцы так хорошо устроили у себя внутреннее управление, что совет
не может
сделать ничего без сиогуна, сиогун без совета и оба вместе без удельных князей. И так система их держится и будет держаться на своих искусственных основаниях до тех пор, пока
не помогут им ниспровергнуть ее… американцы или хоть… мы!
А нечего
делать японцам против кораблей: у них, кроме лодок,
ничего нет. У этих лодок, как и у китайских джонок, паруса из циновок, очень мало из холста, да еще открытая корма: оттого они и ходят только у берегов. Кемпфер говорит, что в его время сиогун запретил строить суда иначе, чтоб они
не ездили в чужие земли. «Нечего, дескать, им там
делать».
Он приказал объявить им, что «и так много
делают снисхождения, исполняя их обычаи:
не ездят на берег; пришли в Нагасаки, а
не в Едо, тогда как могли бы
сделать это, а они
не ценят
ничего этого, и потому кататься будем».
С этими никакие лучи
не сделали бы
ничего.
На фрегате
ничего особенного: баниосы ездят каждый день выведывать о намерениях адмирала. Сегодня были двое младших переводчиков и двое ондер-баниосов: они просили, нельзя ли нам
не кататься слишком далеко, потому что им велено следить за нами, а их лодки
не угоняются за нашими. «Да зачем вы следите?» — «Велено», — сказал высокий старик в синем халате. «Ведь вы нам помешать
не можете». — «Велено, что
делать! Мы и сами желали бы, чтоб это скорее изменилось», — прибавил он.
Китайское правительство слишком слабо и без флота
ничего не может с ними
сделать.
Адмирал сказал им, что хотя отношения наши с ними были
не совсем приятны, касательно отведения места на берегу, но он понимает, что губернаторы
ничего без воли своего начальства
не делали и потому против них собственно
ничего не имеет, напротив, благодарит их за некоторые одолжения, доставку провизии, воды и т. п.; но просит только их представить своему начальству, что если оно намерено вступить в какие бы то ни было сношения с иностранцами, то пора ему подумать об отмене всех этих стеснений, которые всякой благородной нации покажутся оскорбительными.
Там то же почти, что и в Чуди: длинные, загороженные каменными, массивными заборами улицы с густыми, прекрасными деревьями: так что идешь по аллеям. У ворот домов стоят жители. Они, кажется, немного перестали бояться нас, видя, что мы
ничего худого им
не делаем. В городе, при таком большом народонаселении, было живое движение. Много народа толпилось, ходило взад и вперед; носили тяжести, и довольно большие, особенно женщины. У некоторых были дети за спиной или за пазухой.
— Они бегают оттого, что европейцы редко заходят сюда, и наши
не привыкли видеть их. Притом американцы, бывши здесь, брали иногда с полей горох, бобы: если б один или несколько человек
сделали это, так оно бы
ничего, а когда все…
Мужчины — те
ничего не говорят: смотрят на вас с равнодушным любопытством, медленно почесывая грудь, спину или что-нибудь другое, как
делают и у нас мужики в полях, отрываясь на минуту от плуга или косы, чтоб поглядеть на проезжего.
Мы вторую станцию едем от Усть-Маи, или Алданского селения. Вчера
сделали тридцать одну версту, тоже по болотам, но те болота
ничто в сравнении с нынешними. Станция положена, по их милости, всего семнадцать верст. Мы встали со светом, поехали еще по утреннему морозу; лошади скользят на каждом шагу; они
не подкованы. Князь Оболенский говорит, что они тверже копытами, оттого будто, что овса
не едят.
— «Что ты, любезный, с ума сошел: нельзя ли вместо сорока пяти проехать только двадцать?» — «
Сделайте божескую милость, — начал умолять, — на станции гора крута, мои кони
не встащат, так нельзя ли вам остановиться внизу, а ямщики сведут коней вниз и там заложат, и вы поедете еще двадцать пять верст?» — «Однако
не хочу, — сказал я, — если озябну, как же быть?» — «Да как-нибудь уж…» Я
сделал ему милость — и
ничего.
Неточные совпадения
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Но Чичиков уж никаким образом
не мог втереться, как ни старался и ни стоял за него подстрекнутый письмами князя Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье генеральским носом, но тут он
ничего решительно
не мог
сделать.
Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума и
не был сопровожден
ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы,
сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию
сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет
сделать птичьей физиономии; а вот только русским
ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему
сделать, но
ничего другого
не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.