Неточные совпадения
Я все мечтал — и давно мечтал — об этом вояже, может быть с той
минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать от какой-нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с другой стороны: мне захотелось поехать с правого берега Волги,
на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам.
Сверх положенных, там в апреле является нежданное лето, морит духотой, а в июне непрошеная зима порошит иногда снегом, потом вдруг наступит зной, какому позавидуют тропики, и все цветет и благоухает тогда
на пять
минут под этими страшными лучами.
Я немного приостановился жевать при мысли, что подо мной уже лежит пятьсот пудов пороху и что в эту
минуту вся «авральная работа» сосредоточена
на том, чтобы подложить еще пудов триста.
«Вот какое различие бывает во взглядах
на один и тот же предмет!» — подумал я в ту
минуту, а через месяц, когда, во время починки фрегата в Портсмуте, сдавали порох
на сбережение в английское адмиралтейство, ужасно роптал, что огня не дают и что покурить нельзя.
— А! — радостно восклицает барин, отодвигая счеты. — Ну, ступай; ужо вечером как-нибудь улучим
минуту да сосчитаемся. А теперь пошли-ка Антипку с Мишкой
на болото да в лес десятков пять дичи к обеду наколотить: видишь, дорогие гости приехали!
Тогда он не раздевался, а соснет где-нибудь в кресле, готовый каждую
минуту бежать
на палубу.
Примчавшись к своему месту, я несколько
минут сидел от боли неподвижно
на полу.
Полежав там
минут пять, он перешел
на кушетку, потом садился
на стул, но вскакивал опять и нигде не находил покоя.
Спекуляция их не должна пропадать даром: я протянул к ним руки, они схватили меня, я крепко держался за голые плечи и через
минуту стоял
на песчаном берегу.
Гора не высока и не крута, а мы едва взошли и
на несколько
минут остановились отдохнуть, отирая платками лоб и виски.
Тут же,
на плотине, застал я множество всякого цветного народа, особенно мальчишек, ловивших удочками рыбу. Ее так много, что не проходит
минуты, чтоб кто-нибудь не вытащил.
Англия предоставляет теперь право избрания членов Законодательного совета самой колонии, которая, таким образом, получит самостоятельность в своих действиях, и дальнейшее ее существование может с этой
минуты упрочиваться
на началах, истекающих из собственных ее нужд.
Чрез полчаса нагнали меня наши экипажи. Я было хотел сесть, но они, не обращая
на меня внимания, промчались мимо, повернули за утес направо, и чрез пять
минут стук колес внезапно прекратился. Они где-то остановились.
Нечего делать, надо было довольствоваться одной молнией. Она сверкала часто и так близко, как будто касалась мачт и парусов. Я посмотрел
минут пять
на молнию,
на темноту и
на волны, которые все силились перелезть к нам через борт.
Шагах в пятидесяти оттуда,
на вязком берегу, в густой траве, стояли по колени в тине два буйвола. Они, склонив головы, пристально и робко смотрели
на эту толпу, не зная, что им делать. Их тут нечаянно застали: это было видно по их позе и напряженному вниманию, с которым они сторожили
минуту, чтоб уйти; а уйти было некуда: направо ли, налево ли, все надо проходить чрез толпу или идти в речку.
Природа — нежная артистка здесь. Много любви потратила она
на этот, может быть самый роскошный, уголок мира. Местами даже казалось слишком убрано, слишком сладко. Мало поэтического беспорядка, нет небрежности в творчестве, не видать
минут забвения, усталости в творческой руке, нет отступлений, в которых часто больше красоты, нежели в целом плане создания.
Рядом с роскошью всегда таится невидимый ее враг — нищета, которая сторожит
минуту, когда мишурная богиня зашатается
на пьедестале: она быстро, в цинических лохмотьях своих, сталкивает царицу, садится
на ее престол и гложет великолепные остатки.
Многие похудели от бессонницы, от усиленной работы и бродили как будто
на другой день оргии. И теперь вспомнишь, как накренило один раз фрегат, так станет больно, будто вспомнишь какую-то обиду. Сердце хранит долго злую память о таких
минутах!
Тихо, хорошо. Наступил вечер: лес с каждой
минутой менял краски и наконец стемнел; по заливу, как тени, качались отражения скал с деревьями. В эту
минуту за нами пришла шлюпка, и мы поехали. Наши суда исчезали
на темном фоне утесов, и только когда мы подъехали к ним вплоть, увидели мачты, озаренные луной.
Солнце иногда прорезывалось сквозь ветви, палило, как через зажигательное стекло, ярко освещая группу каменьев и сверкая в воде: в
минуту все мокло
на нас, а там делалось опять темно и прохладно.
Они пробыли почти до вечера. Свита их, прислужники, бродили по палубе, смотрели
на все, полуразиня рот. По фрегату раздавалось щелканье соломенных сандалий и беспрестанно слышался шорох шелковых юбок, так что, в иную
минуту, почудится что-то будто знакомое… взглянешь и разочаруешься! Некоторые физиономии до крайности глуповаты.
Вы там в Европе хлопочете в эту
минуту о том, быть или не быть, а мы целые дни бились над вопросами: сидеть или не сидеть, стоять или не стоять, потом как и
на чем сидеть и т. п.
Когда, после молебна, мы стали садиться
на шлюпки, в эту
минуту, по свистку, взвились кверху по снастям свернутые флаги, и люди побежали по реям, лишь только русский флаг появился
на адмиральском катере.
Они теперь мечутся, меряют орудия, когда они
на них наведены, хотят в одну
минуту выучиться строить батареи, лить пушки, ядра и даже — стрелять.
Но за г-на Овосаву можно было поручиться, что в нем в эту
минуту сидел сам отец лжи, дьявол, к которому он нас, конечно, и посылал мысленно.
Вот и сегодня то же: бледно-зеленый, чудесный, фантастический колорит, в котором есть что-то грустное; чрез
минуту зеленый цвет перешел в фиолетовый; в вышине несутся клочки бурых и палевых облаков, и наконец весь горизонт облит пурпуром и золотом — последние следы солнца; очень похоже
на тропики.
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца в Нагасаки: 10 августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка якорной цепи разбудили меня. Я вышел в ту
минуту, когда мы выходили
на первый рейд, к Ковальским, так называемым, воротам. Недавно я еще катался тут. Вон и бухта, которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые рытвины и ложбины
на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон, налево, синеет мыс Номо, а вот и простор, беспредельность, море!
Обе стороны молча с
минуту поглядели друг
на друга, измеряя глазами с ног до головы — мы их, они нас.
В иную
минуту казалось, что я ребенок, что няня рассказала мне чудную сказку о неслыханных людях, а я заснул у ней
на руках и вижу все это во сне.
А между тем ящик этот делается почти
на одну
минуту: чтобы подать в нем конфекты и потом отослать к гостю домой, а тот, конечно, бросит.
Слуга подходил ко всем и протягивал руку: я думал, что он хочет отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез
минуту принес мне их опять с теми же кушаньями. Что мне делать? Я подумал, да и принялся опять за похлебку, стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень нравилось, что мы едим; старик ласково поглядывал
на каждого из нас и от души смеялся усилиям моего соседа есть палочками.
Адмирал предложил тост: «За успешный ход наших дел!» Кавадзи, после бокала шампанского и трех рюмок наливки, положил голову
на стол, пробыл так с
минуту, потом отряхнул хмель, как сон от глаз, и быстро спросил: «Когда он будет иметь удовольствие угощать адмирала и нас в последний раз у себя?» — «Когда угодно, лишь бы это не сделало ему много хлопот», — отвечено ему.
И. В. Фуругельм, которому не нравилось это провожанье, махнул им рукой, чтоб шли прочь: они в ту же
минуту согнулись почти до земли и оставались в этом положении, пока он перестал обращать
на них внимание, а потом опять шли за нами, прячась в кусты, а где кустов не было, следовали по дороге, и все издали.
Мы въехали в город с другой стороны; там уж кое-где зажигали фонари: начинались сумерки. Китайские лавки сияли цветными огнями. В полумраке двигалась по тротуарам толпа гуляющих; по мостовой мчались коляски. Мы опять через мост поехали к крепости, но
на мосту была такая теснота от экипажей, такая толкотня между пешеходами, что я ждал
минут пять в линии колясок, пока можно было проехать. Наконец мы высвободились из толпы и мимо крепостной стены приехали
на гласис и вмешались в ряды экипажей.
Вдруг раздался с колокольни ближайшего монастыря благовест, и все — экипажи, пешеходы — мгновенно стало и оцепенело. Мужчины сняли шляпы, женщины стали креститься, многие тагалки преклонили колени. Только два англичанина или американца промчались в коляске в кругу, не снимая шляп. Через
минуту все двинулось опять. Это «Angelus». Мы объехали раз пять площадь. Стало темно; многие разъезжались. Мы поехали
на Эскольту есть сорбетто, то есть мороженое.
Только я дотронулся до снурка,
на меня посыпался, сначала частый, крупный дождь и в
минуту освежил меня.
Мы спросили Абелло и Кармена: он сказал, что они уже должны быть
на службе, в администрации сборов, и послал за ними тагала, а нас попросил войти вверх, в комнаты, и подождать
минуту.
Мы подождали
минут пять, употребив это время
на рассматривание залы.
Тут еще караульные стали передавать ее из рук в руки, оглядывать со всех сторон, понесли вверх, и
минут через пять какой-то старый тагал принес назад, а мы пока жарились
на солнце.
Опять один перескочил через другого, царапнул того шпорой, другой тоже перескочил и царапнул противника так, что он упал
на бок, но в ту же
минуту встал и с новой яростью бросился
на врага.
Петухи рванулись — и через
минуту большой красный петух разорвал шпорами ноги серому, так что тот упал
на спину, а ноги протянул кверху.
Взад подтолкнет его победившая волна, и он падает
на бок и лежит так томительную
минуту.
Как ни привыкнешь к морю, а всякий раз, как надо сниматься с якоря, переживаешь
минуту скуки: недели, иногда месяцы под парусами — не удовольствие, а необходимое зло. В продолжительном плавании и сны перестают сниться береговые. То снится, что лежишь
на окне каюты,
на аршин от кипучей бездны, и любуешься узорами пены, а другой бок судна поднялся сажени
на три от воды; то видишь в тумане какой-нибудь новый остров, хочется туда, да рифы мешают…
Мы с Крюднером бросились к двери, чтоб бежать
на ют, но, отворив ее, увидели, что матросы кучей отступили от юта, ожидая, что акула сейчас упадет
на шканцы. Как выскочить? Ну, ежели она в эту
минуту… Но любопытство преодолело; мы выскочили и вбежали
на ют.
— «Слусаю», — отвечала она и через пять
минут принесла сапоги
на слона с запахом вспотевшей лошади и сала, которым они и были вымазаны.
Все жители Аяна столпились около нас: все благословляли в путь. Ч. и Ф., без сюртуков, пошли пешком проводить нас с версту.
На одном повороте за скалу Ч. сказал: «Поглядите
на море: вы больше его не увидите». Я быстро оглянулся, с благодарностью, с любовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверкало
на солнце серебристой чешуей. Еще
минута — и скала загородила его. «Прощай, свободная стихия! в последний раз…»
Пришли два якута и уселись у очага. Смотритель сидел еще
минут пять, понюхал табаку, крякнул, потом стал молиться и наконец укладываться. Он со стонами, как
на болезненный одр, ложился
на постель. «Господи, прости мне грешному! — со вздохом возопил он, протягиваясь. — Ох, Боже правый! ой-о-ох! ай!» — прибавил потом, перевертываясь
на другой бок и покрываясь одеялом. Долго еще слышались постепенно ослабевавшие вздохи и восклицания. Я поглядывал
на него и наконец сам заснул.
Можно даже закусить в экипаже и выйти
на пять
минут, съесть кусочек сыру, ветчины, холодной телятины; а здесь все замерзает до того, что надо щи рубить топором или ждать час, пока у камина отогреются.
В то самое время как мои бывшие спутники близки были к гибели, я, в течение четырех месяцев, проезжал десять тысяч верст по Сибири, от Аяна
на Охотском море до Петербурга, и, в свою очередь, переживал если не страшные, то трудные, иногда и опасные в своем роде
минуты.
Помню еще теперь
минуту комического страха, которую я испытал, впрочем, напрасно, когда, отойдя
на шкуне с версту от фрегата, мы стали
на мель в устье Амурского лимана.