Особенно памятен мне один такой спор. Речь коснулась знаменитой в свое время полемики между Пуше и Пастером. Первый отстаивал самозарождение микроорганизмов, второй критиковал и опровергал его опыты. Писарев со своим молодым задором накинулся на Пастера. Самозарождение было нужно: оно кидало мост между миром организмов и
мертвой природой, расширяло пределы эволюционной теории и, как тогда казалось, доставляло победу материализму.
Неточные совпадения
По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого
мертвого сна
природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякивание русского колокольчика.
Мир является великой иерархией идейных существ, идейным организмом, и в этом постижении софийности «
мертвого» мира лежит заслуга оккультизма [Под оккультизмом я разумею здесь не столько современный, школьный оккультизм, воспитываемый особой тренировкой, но общую природную способность человека проникать за кору явлений, особенно свойственную народам в ранние эпохи развития и отразившуюся в сказке, эпосе, фольклоре, верованиях и «суевериях».], сближающая его с ««поэтическим восприятием»
природы вообще.
Душа давно привыкла с тупою, молчаливою болью в
природе видеть лишь
мертвую пустыню под покрывалом красоты, как под обманчивой маской; помимо собственного сознания, она не мирилась с
природой без Бога.
Но призыв этот здесь обращен уже не к Одному, не к Сыну Божьему и Сыну Человеческому, но ко всем сынам человеческим, которые призываются явить свое богосыновство «общим делом» регуляции
природы и ее плодом — трудовым оживлением
мертвой материи, превращением камней в хлебы, воскрешением мертвецов.
Язычество благодаря своей мистической зрячести видит «богов» там, где нашему «научному» сознанию доступны лишь
мертвые «силы
природы».