Неточные совпадения
Подходим ближе — люди протягивают к нам руки, умоляя — купить рыбы. Велено держать вплоть к лодкам. «Брандспойты!» — закричал вахтенный,
и рыбакам задан был обильный душ, к несказанному удовольствию наших матросов,
и рыбаков тоже,
потому что
и они засмеялись вместе с нами.
«Завтра на вахту рано вставать, — говорит он, вздыхая, — подложи еще подушку, повыше, да постой, не уходи, я, может быть, что-нибудь вздумаю!» Вот к нему-то я
и обратился с просьбою, нельзя ли мне отпускать по кружке пресной воды на умыванье, потому-де, что мыло не распускается в морской воде, что я не моряк, к морскому образу жизни не привык,
и, следовательно, на меня, казалось бы, строгость эта распространяться не должна.
Теперь еще у меня пока нет ни ключа, ни догадок, ни даже воображения: все это подавлено рядом опытов, более или менее трудных, новых, иногда не совсем занимательных, вероятно,
потому, что для многих из них нужен запас свежести взгляда
и большей впечатлительности: в известные лета жизнь начинает отказывать человеку во многих приманках, на том основании, на каком скупая мать отказывает в деньгах выделенному сыну.
Дружба, как бы она ни была сильна, едва ли удержит кого-нибудь от путешествия. Только любовникам позволительно плакать
и рваться от тоски, прощаясь,
потому что там другие двигатели: кровь
и нервы; оттого
и боль в разлуке. Дружба вьет гнездо не в нервах, не в крови, а в голове, в сознании.
Мне казалось, что любопытство у них не рождается от досуга, как, например, у нас; оно не есть тоже живая черта характера, как у французов, не выражает жажды знания, а просто — холодное сознание, что то или другое полезно, а
потому и должно быть осмотрено.
Так называемого простого или, еще хуже, «черного» народа не видать,
потому что он здесь — не черный: мужик в плисовой куртке
и панталонах, в белой рубашке вовсе не покажется мужиком.
Вам неловко,
потому что нельзя же заставить себя верить в уклонения или в местную истину, хотя она
и оправдывается необходимостью.
Только в пользу одной шерстяной материи, называемой «английской кожей»
и употребляемой простым народом на платье, он сделал исключение,
и то
потому, что панталоны из нее стоили всего два шиллинга.
Не спишь,
потому что не хочется спать, а забываешься от утомления в полудремоте,
и в этом состоянии опять носятся над головой уродливые грезы, опять галлюцинации; знакомые лица являются, как мифологические боги
и богини.
«Не надо ли, принесу сюда?» — «Не хочу!» — твердил я,
потому что накануне попытка напиться чаю не увенчалась никаким успехом: я обжег пальцы
и уронил чашку.
Меня сорвало с него
и ударило грудью о кресло так сильно, что кресло хотя
и осталось на месте,
потому что было привязано к полу, но у него подломилась ножка, а меня перебросило через него
и повлекло дальше по полу.
Гавани на Мадере нет,
и рейд ее неудобен для судов,
потому что нет глубины, или она, пожалуй, есть,
и слишком большая, оттого
и не годится для якорной стоянки: недалеко от берега — 60
и 50 сажен; наконец, почти у самой пристани, так что с судов разговаривать можно, — все еще пятнадцать сажен.
Они опять стали бороться со мной
и таки посадили, или, лучше сказать, положили,
потому что сидеть было неловко.
Португальцы с выражением глубокого участия сказывали, что принцесса — «sick, very sick (очень плоха)»
и сильно страдает. Она живет на самом берегу, в красивом доме, который занимал некогда блаженной памяти его императорское высочество герцог Лейхтенбергский. Капитан над портом, при посещении нашего судна, просил не салютовать флагу,
потому что пушечные выстрелы могли бы потревожить больную.
Виноват, плавая в тропиках, я очутился в Чекушах
и рисую чухонский пейзаж; это, впрочем,
потому, что мне еще не шутя нечего сказать о тропиках.
Мы прошли эту рощу или сад — сад
потому, что в некоторых местах фруктовые деревья были огорожены; кое-где видел я шалаши,
и в них старые негры стерегли сад, как
и у нас это бывает.
Мы прилежно смотрели на просторную гладь океана
и молчали,
потому что нечего было сообщить друг другу.
Мы сели у окна за жалюзи,
потому что хотя
и было уже (у нас бы надо сказать еще) 15 марта, но день был жаркий, солнце пекло, как у нас в июле или как здесь в декабре.
Столовая гора названа так
потому, что похожа на стол, но она похожа
и на сундук,
и на фортепиано,
и на стену — на что хотите, всего меньше на гору. Бока ее кажутся гладкими, между тем в подзорную трубу видны большие уступы, неровности
и углубления; но они исчезают в громадности глыбы. Эти три горы,
и между ними особенно Столовая, недаром приобрели свою репутацию.
Broom значит метла; дерево названо так
потому, что у него нет листьев, а есть только тонкие
и чрезвычайно длинные зеленые прутья, которые висят, как кудри, почти до земли.
«Я познакомил вас с ним
потому, — прибавил он, — что это замечательный человек умом, образованием, приключениями
и также счастьем в игре.
Если прибегнешь за справками к путешественникам, найдешь у каждого ту же разноголосицу показаний,
и все они верны, каждое своему моменту, именно моменту,
потому что здесь все изменяется не по дням, а по часам.
Голландцам принадлежит второстепенная роль,
и то
потому только, что они многочисленны
и давно обжились в колонии.
Голландцы продолжали распространяться внутрь, не встречая препятствий,
потому что кафры, кочуя по пустым пространствам, не успели еще сосредоточиться в одном месте. Им даже нравилось соседство голландцев, у которых они могли воровать скот, по наклонности своей к грабежу
и к скотоводству как к промыслу, свойственному всем кочующим народам.
Голландцы терпеливо покорились этому трактату
потому только, что им оставили их законы
и администрацию. Но в 1827 г. обнародован был свод законов в английском духе
и произошли многие важные перемены в управлении.
Еще до сих пор не определено, до какой степени может усилиться шерстяная промышленность,
потому что нельзя еще, по неверному состоянию края, решить, как далеко может быть она распространена внутри колонии. Но, по качествам своим, эта шерсть стоит наравне с австралийскою, а последняя высоко ценится на лондонском рынке
и предпочитается ост-индской. Вскоре возник в этом углу колонии город Грем (Grahamstown)
и порт Елизабет, через который преимущественно производится торговля шерстью.
Живущие далеко от границы фермеры радуются войне,
потому что скорее
и дороже сбывают свои продукты; но, с другой стороны, военные действия, сосредоточивая все внимание колониального правительства на защиту границ, парализуют его действия во многих других отношениях.
Потом запрещен был всякий торг с кафрами как преступление, равное государственной измене,
потому что кафры в этом торге — факт, которому с трудом верится, — приобретали от англичан же оружие
и порох.
— «Но почти весь испанский херес
и портвейн идут в Англию, — заметил я, — что же делают из здешнего?» — «Делают херес, портвейн, — сказал Ферстфельд, —
потому что настоящего испанского вина недостает».
— «Нельзя сказать, — отвечал смотритель, — они дики
и нелюдимы,
потому что живут в своих землянках посемейно, но они очень смышлены, особенно мастера слукавить
и стащить что-нибудь.
По дороге от Паарля готтентот-мальчишка, ехавший на вновь вымененной в Паарле лошади, беспрестанно исчезал дорогой в кустах
и гонялся за маленькими черепахами. Он поймал две: одну дал в наш карт, а другую ученой партии, но мы
и свою сбыли туда же,
потому что у нас за ней никто не хотел смотреть, а она ползала везде, карабкаясь вон из экипажа,
и падала.
От нечего делать я оглядывал стены
и вдруг вижу: над дверью что-то ползет, дальше на потолке тоже, над моей головой, кругом по стенам, в углах — везде. «Что это?» — спросил я слугу-португальца. Он отвечал мне что-то — я не понял. Я подошел ближе
и разглядел, что это ящерицы, вершка в полтора
и два величиной. Они полезны в домах,
потому что истребляют насекомых.
Верхушку ананаса срезывают здесь более, нежели на вершок,
и бросают, не
потому, чтоб она была невкусна, а
потому, что остальное вкуснее; потом режут спиралью, срезывая лишнее, шелуху
и щели; сок течет по ножу,
и кусок ананаса тает во рту.
Разве не разврат
и не уродливость платить тысячу золотых монет за блюдо из птичьих мозгов или языков или за филе из рыбы, не
потому, чтоб эти блюда были тоньше вкусом прочих, недорогих, а
потому, что этих мозгов
и рыб не напасешься?
Не стану исчислять всего, да
и не сумею, отчасти
потому, что забыл, отчасти не разобрал половину английских названий хорошенько, хотя Вампоа, живущий лет двадцать в Сингапуре, говорит по-английски, как англичанин.
Только в одни эти окна, или порты, по-морскому,
и не достигала вода,
потому что они были высоко; везде же в прочих местах полупортики были задраены наглухо деревянными заставками, иначе стекла летят вдребезги
и при крене вал за валом вторгается в судно.
Я думал, что исполнится наконец
и эта моя мечта — увидеть необитаемый остров; но напрасно:
и здесь живут люди, конечно всего человек тридцать разного рода Робинзонов, из беглых матросов
и отставных пиратов, из которых один до сих пор носит на руке какие-то выжженные порохом знаки прежнего своего достоинства. Они разводят ям, сладкий картофель, таро, ананасы, арбузы. У них есть свиньи, куры, утки. На другом острове они держат коров
и быков,
потому что на Пиле скот портит деревья.
Кроме всей этой живности у них есть жены, каначки или сандвичанки, да
и между ними самими есть канаки, еще выходцы из Лондона, из Сан-Франциско — словом, всякий народ. Один живет здесь уже 22 года, женат на кривой пятидесятилетней каначке. Все они живут разбросанно,
потому что всякий хочет иметь маленькое поле, огород, плантацию сахарного тростника, из которого, мимоходом будь сказано, жители выделывают ром
и сильно пьянствуют.
Я как съехал на берег, так под палатку,
потому что приближался полдень
и никакой защиты не было от палящих лучей.
Позвали обедать. Один столик был накрыт особо,
потому что не все уместились на полу; а всех было человек двадцать. Хозяин, то есть распорядитель обеда, уступил мне свое место. В другое время я бы поцеремонился; но дойти
и от палатки до палатки было так жарко, что я измучился
и сел на уступленное место —
и в то же мгновение вскочил: уж не то что жарко, а просто горячо сидеть. Мое седалище состояло из десятков двух кирпичей, служивших каменкой в бане: они лежали на солнце
и накалились.
Мы обрадовались,
и адмирал принял предложение, а транспорт все-таки послал,
потому что быков у японцев бить запрещено как полезный рабочий скот
и они мяса не едят, а все рыбу
и птиц, поэтому мы говядины достать в Японии не могли.
Если губернатор
и казался умнее прочих, так это, может быть,
потому, что он был старше всех.
Японская лодка, завидев яркие огни, отделилась от прочих
и подошла, но не близко: не смела
и, вероятно, заслушалась новых сирен,
потому что остановилась
и долго колыхалась на одном месте.
Через день японцы приехали с ответом от губернатора о месте на берегу,
и опять Кичибе начал: «Из Едо… не получено»
и т. п. Адмирал не принял их. Посьет сказал им, что он передал адмиралу ответ
и не знает, что он предпримет,
потому что его превосходительство ничего не отвечал.
На фрегате ничего особенного: баниосы ездят каждый день выведывать о намерениях адмирала. Сегодня были двое младших переводчиков
и двое ондер-баниосов: они просили, нельзя ли нам не кататься слишком далеко,
потому что им велено следить за нами, а их лодки не угоняются за нашими. «Да зачем вы следите?» — «Велено», — сказал высокий старик в синем халате. «Ведь вы нам помешать не можете». — «Велено, что делать! Мы
и сами желали бы, чтоб это скорее изменилось», — прибавил он.
Его называют огневой,
потому что он смотрит, между прочим, за огнями;
и когда крикнут где-нибудь в углу: «Фитиль!» — он мчится что есть мочи по палубе подать огня.
Сегодня, 19-го, явились опять двое,
и, между прочим, Ойе-Саброски, «с маленькой просьбой от губернатора, — сказали они, — завтра, 20-го, поедет князь Чикузен или Цикузен, от одной пристани к другой в проливе, смотреть свои казармы
и войска, так не может ли корвет немного отодвинуться в сторону,
потому что князя будут сопровождать до ста лодок, так им трудно будет проехать».
Матросы молча сидели на дне шлюпки, мы на лавках, держась руками за борт
и сжавшись в кучу,
потому что наклоненное положение катера всех сбивало в одну сторону.
— «Что-о? почему это уши? — думал я, глядя на группу совершенно голых, темных каменьев, — да еще
и ослиные?» Но, должно быть, я подумал это вслух,
потому что кто-то подле меня сказал: «Оттого что они торчмя высовываются из воды — вон видите?» Вижу, да только это похоже
и на шапку,
и на ворота,
и ни на что не похоже, всего менее на уши.
Так
и есть, как я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть: инсургенты не пускают. Они дрались с войсками — наши видели. Надо ехать, разве
потому только, что совестно быть в полутораста верстах от китайского берега
и не побывать на нем. О войне с Турцией тоже не решено, вместе с этим не решено, останемся ли мы здесь еще месяц, как прежде хотели, или сейчас пойдем в Японию, несмотря на то, что у нас нет сухарей.