Неточные совпадения
В Англии и ее колониях письмо есть заветный предмет, который проходит чрез тысячи рук, по железным и другим дорогам, по океанам, из полушария в полушарие, и находит неминуемо того, к кому послано, если только он жив, и так
же неминуемо возвращается, откуда послано, если он умер
или сам воротился туда
же.
Дают одно блюдо: щи с солониной, с рыбой, с говядиной
или кашицу; на ужин то
же, иногда кашу.
Изредка нарушалось однообразие неожиданным развлечением. Вбежит иногда в капитанскую каюту вахтенный и тревожно скажет: «Купец наваливается, ваше высокоблагородие!» Книги, обед — все бросается, бегут наверх; я туда
же. В самом деле, купеческое судно, называемое в море коротко купец, для отличия от военного, сбитое течением
или от неуменья править, так и ломит,
или на нос,
или на корму, того и гляди стукнется, повредит как-нибудь утлегарь, поломает реи — и не перечтешь, сколько наделает вреда себе и другим.
Но, может быть, это все равно для блага целого человечества: любить добро за его безусловное изящество и быть честным, добрым и справедливым — даром, без всякой цели, и не уметь нигде и никогда не быть таким
или быть добродетельным по машине, по таблицам, по востребованию? Казалось бы, все равно, но отчего
же это противно? Не все ли равно, что статую изваял Фидий, Канова
или машина? — можно бы спросить…
Еще оставалось бы сказать что-нибудь о тех леди и мисс, которые, поравнявшись с вами на улице, дарят улыбкой
или выразительным взглядом, да о портсмутских дамах, продающих всякую всячину; но и те и другие такие
же, как у нас.
Вам неловко, потому что нельзя
же заставить себя верить в уклонения
или в местную истину, хотя она и оправдывается необходимостью.
Он просыпается по будильнику. Умывшись посредством машинки и надев вымытое паром белье, он садится к столу, кладет ноги в назначенный для того ящик, обитый мехом, и готовит себе, с помощью пара
же, в три секунды бифштекс
или котлету и запивает чаем, потом принимается за газету. Это тоже удобство — одолеть лист «Times»
или «Herald»: иначе он будет глух и нем целый день.
Какие бы, однако, ни были взяты предосторожности против падения разных вещей, но почти при всяком толчке что-нибудь да найдет случай вырваться:
или книга свалится с полки,
или куча бумаг, карта поползет по столу и тут
же захватит по дороге чернильницу
или подсвечник.
«Как
же вы пьете вино, когда и так жарко?» — спросил я их с помощью мальчишек и посредством трех
или четырех языков.
В небольшом домике,
или сарае с скамьями, был хозяин виноградника
или приказчик; тут
же были две женщины.
Но пора кончить это письмо… Как? что?.. А что ж о Мадере: об управлении города, о местных властях, о числе жителей, о количестве выделываемого вина, о торговле: цифры, факты — где
же все? Вправе ли вы требовать этого от меня? Ведь вы просили писать вам о том, что я сам увижу, а не то, что написано в ведомостях, таблицах, календарях. Здесь все, что я видел в течение 10-ти
или 12-ти часов пребывания на Мадере. Жителей всех я не видел, властей тоже и даже не успел хорошенько посетить ни одного виноградника.
На камине и по углам везде разложены минералы, раковины, чучелы птиц, зверей
или змей, вероятно все «с острова Св. Маврикия». В камине лежало множество сухих цветов, из породы иммортелей, как мне сказали. Они лежат, не изменяясь по многу лет: через десять лет так
же сухи, ярки цветом и так
же ничем не пахнут, как и несорванные. Мы спросили инбирного пива и констанского вина, произведения знаменитой Констанской горы. Пиво мальчик вылил все на барона Крюднера, а констанское вино так сладко, что из рук вон.
Англичанин — барин здесь, кто бы он ни был: всегда изысканно одетый, холодно, с пренебрежением отдает он приказания черному. Англичанин сидит в обширной своей конторе,
или в магазине,
или на бирже, хлопочет на пристани, он строитель, инженер, плантатор, чиновник, он распоряжается, управляет, работает, он
же едет в карете, верхом, наслаждается прохладой на балконе своей виллы, прячась под тень виноградника.
Кроме черных и малайцев встречается много коричневых лиц весьма подозрительного свойства, напоминающих не то голландцев, не то французов
или англичан: это помесь этих народов с африканками. Собственно
же коренных и известнейших племен: кафрского, готтентотского и бушменского, особенно последнего, в Капштате не видать, кроме готтентотов — слуг и кучеров. Они упрямо удаляются в свои дикие убежища, чуждаясь цивилизации и оседлой жизни.
Пищей ему служили виноград, миндаль, гранаты и апельсины с этих
же дерев
или молоко единственной его коровы.
В дверях гостиной встретили нас три новые явления: хозяйка в белом чепце, с узенькой оборкой, в коричневом платье; дочь, хорошенькая девочка лет тринадцати, глядела на нас так молодо, свежо, с детским застенчивым любопытством, в таком
же костюме, как мать, и еще какая-то женщина, гостья
или родственница.
«Живет, конечно, англичанин», — заключили сами
же потом; занимается охотой, как видно, и, между прочим, содержит отель;
или, пожалуй, содержит отель и, между прочим, занимается охотой.
Внизу зияют пропасти, уже не с зелеными оврагами и чуть-чуть журчащими ручьями, а продолжение тех
же гор, с грудами отторженных серых камней и с мутно-желтыми стремительными потоками
или мертвым и грязным болотом на дне.
«Где
же те?» Вам подают газету: там напечатано, что сегодня в Англию, в Австралию
или в Батавию отправился пароход во столько-то сил, с таким-то грузом и с такими-то пассажирами.
А это так
же обыкновенно на море, как если б сказать на берегу: «Дождь идет,
или пасмурно, ясно».
Там были все наши. Но что это они делают? По поляне текла та
же мутная речка, в которую мы въехали. Здесь она дугообразно разлилась по луговине, прячась в густой траве и кустах. Кругом росли редкие пальмы. Трое
или четверо из наших спутников, скинув пальто и жилеты, стояли под пальмами и упражнялись в сбивании палками кокосовых орехов. Усерднее всех старался наш молодой спутник по Капской колонии, П. А. Зеленый, прочие стояли вокруг и смотрели, в ожидании падения орехов. Крики и хохот раздавались по лесу.
Тут
же подвижная лавочка, с жаровней и кастрюлей, с какой-нибудь лапшой
или киселем, студенью и тому подобными вещами, в которые пристально не хочется вглядываться.
Или сейчас
же рядом совсем противное: лавка с фруктами и зеленью так и тянет к себе: ананасы, мангустаны, арбузы, мангу, огурцы, бананы и т. п. навалены грудами.
Мы ехали по берегу той
же протекающей по городу реки, которая по нем,
или город по ней, называется Сингапур. Она мутна и не радует глаз, притом очень узка, но не мелка.
Там высунулась из воды голова буйвола; там бедный и давно не бритый китаец, под плетеной шляпой, тащит, обливаясь потом, ношу; там несколько их сидят около походной лавочки
или в своих магазинах, на пятках, в кружок и уплетают двумя палочками вареный рис, держа чашку у самого рта, и время от времени достают из другой чашки, с темною жидкостью, этими
же палочками необыкновенно ловко какие-то кусочки и едят.
И на доме, кажется, написано: «Меня бы не было здесь, если бы консул не был нужен: лишь только его не станет, я сейчас
же сгорю
или развалюсь».
Наконец мне стало легче, и я поехал в Сингапур с несколькими спутниками. Здесь есть громкое коммерческое имя Вампоа. В Кантоне так называется бухта
или верфь; оттуда ли родом сингапурский купец — не знаю, только и его зовут Вампоа. Он уж лет двадцать как выехал из Китая и поселился здесь. Он не может воротиться домой, не заплатив… взятки. Да едва ли теперь есть у него и охота к тому. У него богатые магазины, домы и великолепная вилла; у него наши запасались всем; к нему
же в лавку отправились и мы.
Но богини нет: около нас ходит будто сам индийский идол — эмблема обилия и плодородия, Вампоа. Неужели это он отдыхает под кисеей в нише, на него веет прохладу веер, его закрывают ревнивые жалюзи и золоченые резные ширмы от жара? Будто? А зачем
же в доме три
или четыре спальни? Чьи, вон это, крошечные туфли прячутся под постель? Чьи это мелочи, корзиночки? Кто тут садится около круглого стола, на котором разбросаны шелк, нитки и другие следы рукоделья?
Я и прежде слыхал об этом способе уравновешения температур, но, признаюсь, всегда подозревал в этом лукавство: случалось мне видеть у нас, в России, что некоторые, стыдясь выпить откровенно рюмку водки, особенно вторую
или третью, прикрываются локтем
или рукавом: это, кажется, то
же самое.
Только в одни эти окна,
или порты, по-морскому, и не достигала вода, потому что они были высоко; везде
же в прочих местах полупортики были задраены наглухо деревянными заставками, иначе стекла летят вдребезги и при крене вал за валом вторгается в судно.
Сегодня с утра движение и сборы на фрегате: затеяли свезти на берег команду. Офицеры тоже захотели провести там день, обедать и пить чай. «Где
же это они будут обедать? — думал я, — ведь там ни стульев, ни столов», и не знал, ехать
или нет; но и оставаться почти одному на фрегате тоже невесело.
9-го августа, при той
же ясной, но, к сожалению, чересчур жаркой погоде, завидели мы тридесятое государство. Это были еще самые южные острова, крайние пределы, только островки и скалы Японского архипелага, носившие европейские и свои имена. Тут были Юлия, Клара, далее Якуносима, Номосима, Ивосима, потом пошли саки: Тагасаки, Коссаки, Нагасаки. Сима значит остров, саки — мыс,
или наоборот, не помню.
Вдруг появилась лодка, только уж не игрушка, и в ней трое
или четверо японцев, два одетые, а два нагие, светло-красноватого цвета, загорелые, с белой, тоненькой повязкой кругом головы, чтоб волосы не трепались, да такой
же повязкой около поясницы — вот и все. Впрочем, наши еще утром видели японцев.
На другой день, а может быть и дня через два после посещения переводчиков, приехали три
или четыре лодки, украшенные флагами, флажками, значками, гербами и пиками — все атрибуты военных лодок, хотя на лодках были те
же голые гребцы и ни одного солдата.
Тут были, между прочим, два
или три старика в панталонах, то есть ноги у них выше обтянуты синей материей, а обуты в такие
же чулки, как у всех, и потом в сандалии.
Одна и та
же привилегированная, древняя религия синто,
или поклонение небесным духам, как и в Китае, далее буддизм.
Должно быть, и японцы в другое время не сидят точно одурелые
или как фигуры воскового кабинета, не делают таких глупых лиц и не валяются по полу, а обходятся между собою проще и искреннее, как и мы не таскаем
же между собой везде караул и музыку.
Стоять перед старшим
или перед гостем, по их обычаю, неучтиво: они, встречая гостя, сейчас опускаются на пол, а сидя на полу, как
же можно иначе поклониться почтительно, как не до земли?
Опять плавучая жизнь, опять движение по воле ветра
или покой по его
же милости!
Погода совершенно такая
же, какая бывает в Финском заливе
или на Неве в конце лета, в серенькие дни.
Слышишь и какие-то, будто посторонние, примешивающиеся тут
же голоса,
или мелькнет в глаза мгновенный блеск не то отдаленного пушечного выстрела, не то блуждающего по горам огонька:
или это только так, призраки, являющиеся в те мгновения, когда в организме есть ослабление, расстроенность…
На лавке, однако ж, дремать неудобно; хозяин предложил разместиться по нишам и, между прочим, на его постели, которая тут
же была, в нише,
или, лучше сказать, на полке.
Большой, двухэтажный каменный дом, с каменной
же верандой
или галереей вокруг, с большим широким крыльцом, окружен садом из тощих миртовых, кипарисных деревьев, разных кустов и т. п.
По берегу стоят великолепные европейские домы с колоннадами, балконами, аристократическими подъездами, а швейцары и дворники — в своих кофтах
или халатах, в шароварах; по улице бродит такая
же толпа.
Дом американского консула Каннингама, который в то
же время и представитель здесь знаменитого американского торгового дома Россель и Ко, один из лучших в Шанхае. Постройка такого дома обходится ‹в› 50 тысяч долларов. Кругом его парк,
или, вернее, двор с деревьями. Широкая веранда опирается на красивую колоннаду. Летом, должно быть, прохладно: солнце не ударяет в стекла, защищаемые посредством жалюзи. В подъезде, под навесом балкона, стояла большая пушка, направленная на улицу.
«На шкуне», — отвечал я в стену и в то
же время с досадой подумал: «Чье это, английское
или американское удобство?» — и ногами опять приводил себя в прежнее положение.
Какой-нибудь мистер Каннингам
или другой, подобный ему представитель торгового дома проживет лет пять, наживет тысяч двести долларов и уезжает, откуда приехал, уступая место другому члену того
же торгового дома.
«Куда
же теперь, налево
или направо?» — спросил я барона.
Все убрали, кроме вина, и поставили десерт: все то
же, что и в трактире, то есть гранаты, сухие фиги,
или жужубы, орехи, мандарины, пампль-мусс и, наконец, те маленькие апельсины
или померанцы, которые я так неудачно попробовал на базаре.
Прощайте! Не сетуйте, если это письмо покажется вам вяло, скудно наблюдениями
или фактами и сухо; пеняйте столько
же на меня, сколько и на Янсекиян и его берега: они тоже скудны и незанимательны, нельзя сказать только сухи; немудрено, что они так отразились и в моем письме.