Неточные совпадения
«
Да как вы там
будете ходить — качает?» — спрашивали люди, которые находят, что если заказать карету не у такого-то каретника, так уж в ней качает.
Да, несколько часов пробыть на море скучно, а несколько недель — ничего, потому что несколько недель уже
есть капитал, который можно употребить в дело, тогда как из нескольких часов ничего не сделаешь.
«
Да, право, я не хочу: так что-то…» — «Нет, верно, нехорош суп: недаром вы не
едите.
Иногда на другом конце заведут стороной, вполголоса, разговор, что вот зелень не свежа,
да и дорога, что кто-нибудь будто
был на берегу и видел лучше, дешевле.
«Завтра на вахту рано вставать, — говорит он, вздыхая, — подложи еще подушку, повыше,
да постой, не уходи, я, может
быть, что-нибудь вздумаю!» Вот к нему-то я и обратился с просьбою, нельзя ли мне отпускать по кружке пресной воды на умыванье, потому-де, что мыло не распускается в морской воде, что я не моряк, к морскому образу жизни не привык, и, следовательно, на меня, казалось бы, строгость эта распространяться не должна.
Да, путешествовать с наслаждением и с пользой — значит пожить в стране и хоть немного слить свою жизнь с жизнью народа, который хочешь узнать: тут непременно проведешь параллель, которая и
есть искомый результат путешествия.
Еще они могли бы тоже принять в свой язык нашу пословицу: не красна изба углами, а красна пирогами, если б у них
были пироги, а то нет; пирожное они подают, кажется, в подражание другим: это стереотипный яблочный пирог
да яичница с вареньем и крем без сахара или что-то в этом роде.
«Зачем салфетка? — говорят англичане, — руки вытирать?
да они не должны
быть выпачканы», так же как и рот, особенно у англичан, которые не носят ни усов, ни бород.
Вот я думал бежать от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество
была крайняя нужда в работе — своих рук недоставало: англичане и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли,
да совестно
было заставлять работать своих.
Какое счастье, что они не понимали друг друга! Но по одному лицу, по голосу Фаддеева можно
было догадываться, что он третирует купца en canaille, как какого-нибудь продавца баранок в Чухломе. «Врешь, не то показываешь, — говорил он, швыряя штуку материи. — Скажи ему, ваше высокоблагородие, чтобы дал той самой, которой отрезал Терентьеву
да Кузьмину». Купец подавал другой кусок. «Не то, сволочь, говорят тебе!» И все в этом роде.
Молчит приказчик: купец, точно, с гривной давал.
Да как же барин-то узнал? ведь он не видел купца! Решено
было, что приказчик поедет в город на той неделе и там покончит дело.
Да и самим неловко
было сидеть за столом: сосед наваливался на соседа.
Я не только стоять,
да и сидеть уже не мог, если не во что
было упираться руками и ногами.
Какие бы, однако, ни
были взяты предосторожности против падения разных вещей, но почти при всяком толчке что-нибудь
да найдет случай вырваться: или книга свалится с полки, или куча бумаг, карта поползет по столу и тут же захватит по дороге чернильницу или подсвечник.
— Дайте пройти Бискайскую бухту — вот и
будет вам тепло!
Да погодите еще, и тепло наскучит:
будете вздыхать о холоде. Что вы все сидите? Пойдемте.
«
Да неужели
есть берег? — думаешь тут, — ужели я
был когда-нибудь на земле, ходил твердой ногой, спал в постели, мылся пресной водой,
ел четыре-пять блюд, и все в разных тарелках, читал, писал на столе, который не пляшет?
«Воды горячей не
было — бриться, — отвечал он, —
да и сапоги не чищены».
За мной увязались идти двое мальчишек; один болтал по-французски, то
есть исковеркает два слова французских
да прибавит три португальских; другой то же делал с английским языком.
Не
будь их на Мадере, гора не возделывалась бы так деятельно, не
была бы застроена такими изящными виллами,
да и дорога туда не
была бы так удобна; народ этот не одевался бы так чисто по воскресеньям.
На Мадере я чувствовал ту же свежесть и прохладу волжского воздуха, который
пьешь, как чистейшую ключевую воду,
да, сверх того, он будто растворен… мадерой, скажете вы?
Он живо напомнил мне сцену из «Фенеллы»: такая же толпа мужчин и женщин, пестро одетых,
да еще, вдобавок,
были тут негры, монахи; все это покупает и продает.
Я из Англии писал вам, что чудеса выдохлись, праздничные явления обращаются в будничные,
да и сами мы уже развращены ранним и заочным знанием так называемых чудес мира, стыдимся этих чудес, торопливо стараемся разоблачить чудо от всякой поэзии, боясь, чтоб нас не заподозрили в вере в чудо или в младенческом влечении к нему: мы выросли и оттого предпочитаем скучать и
быть скучными.
«Ну что, Петр Александрович: вот мы и за экватор шагнули, — сказал я ему, — скоро на мысе Доброй Надежды
будем!» — «
Да, — отвечал он, глубоко вздохнув и равнодушно поглядывая на бирюзовую гладь вод, — оно, конечно, очень приятно…
«Рад бы душой, — продолжает он с свойственным ему чувством и красноречием, — поверьте, я бы всем готов пожертвовать, сна не пожалею, лишь бы только зелени в супе
было побольше,
да не могу, видит Бог, не могу…
«Десерта не
будет, — заключил он почти про себя, — Зеленый и барон по ночам все
поели, так что в воскресенье дам по апельсину
да по два банана на человека».
Хотя наш плавучий мир довольно велик, средств незаметно проводить время
было у нас много, но все плавать
да плавать! Сорок дней с лишком не видали мы берега. Самые бывалые и терпеливые из нас с гримасой смотрели на море, думая про себя: скоро ли что-нибудь другое? Друг на друга почти не глядели, перестали заниматься, читать. Всякий знал, что подадут к обеду, в котором часу тот или другой ляжет спать, даже нехотя заметишь, у кого сапог разорвался или панталоны выпачкались в смоле.
Скудная зелень едва смягчает угрюмость пейзажа. Сады из кедров, дубов, немножко тополей, немножко виноградных трельяжей, кое-где кипарис и мирт
да заборы из колючих кактусов и исполинских алоэ, которых корни обратились в древесину, — вот и все. Голо, уединенно, мрачно. В городе, однако ж,
есть несколько весьма порядочных лавок; одну из них, помещающуюся в отдельном домике, можно назвать даже богатою.
Спутники мои беспрестанно съезжали на берег, некоторые уехали в Капштат, а я глядел на холмы, ходил по палубе, читал
было,
да не читается, хотел писать — не пишется. Прошло дня три-четыре, инерция продолжалась.
Мы собрались всемером в Капштат, но с тем, чтоб сделать поездку подальше в колонию. И однажды утром, взяв по чемоданчику с бельем и платьем
да записные книжки, пустились в двух экипажах, то
есть фурах, крытых с боков кожей.
Но трогать
было нечего, кроме разве незрелых фиг
да кукурузы, которую убирал негр.
Завтрак состоял из яичницы, холодной и жесткой солонины, из горячей и жесткой ветчины. Яичница, ветчина и картинки в деревянных рамах опять напомнили мне наше станции. Тут, впрочем,
было богатое собрание птиц, чучелы зверей; особенно мила головка маленького оленя, с козленка величиной; я залюбовался на нее, как на женскую (благодарите, mesdames),
да по углам красовались еще рога диких буйволов, огромные, раскидистые, ярко выполированные, напоминавшие тоже головы, конечно не женские…
Там явились все только наши
да еще служащий в Ост-Индии английский военный доктор Whetherhead. На столе стояло более десяти покрытых серебряных блюд, по обычаю англичан, и чего тут не
было! Я сел на конце; передо мной поставили суп, и мне пришлось хозяйничать.
О пирожном я не говорю: оно то же, что и в Англии, то
есть яичница с вареньем, круглый пирог с вареньем и маленькие пирожки с вареньем
да еще что-то вроде крема, без сахара, но, кажется… с вареньем.
Я сел
было писать, но английский обед сморит сном хоть кого;
да мы еще набегались вдоволь.
Я сел вместе с другими и
поел рыбы — из любопытства, «узнать, что за рыба», по методе барона,
да маленькую котлетку.
Ведь вы тоже пробыли долго в море, хотите развлечься, однако ж никто из вас не
выпил даже бутылки вина: это просто удивительно!» Такой отзыв нас удивил немного: никто не станет так говорить о своих соотечественниках,
да еще с иностранцами.
«Неужели в Индии англичане
пьют так же много, как у себя, и
едят мясо, пряности?» — спросили мы. «О
да, ужасно!
И ничего им не делается, — отчасти с досадой прибавил он, — ровно ничего, только краснеют
да толстеют; а я вот совсем не
пью вина,
ем мало, а должен
был удалиться на полгода сюда, чтоб полечиться».
— «Куда же отправитесь, выслужив пенсию?» — «И сам не знаю; может
быть, во Францию…» — «А вы знаете по-французски?» — «О
да…» — «В самом деле?» И мы живо заговорили с ним, а до тех пор, правду сказать, кроме Арефьева, который отлично говорит по-английски, у нас рты
были точно зашиты.
«Вы, что ли, просили старуху Вельч и Каролину чай
пить вместе…» — «Нет, не я, а Посьет, — сказал он, — а что?» — «
Да чай готов, и Каролина ждет…» Я хотел обратиться к Посьету, чтоб убедить его идти, но его уже не
было.
Путешественник почти совсем не видит деревень и хижин диких
да и немного встретит их самих: все занято пришельцами, то
есть европейцами и малайцами, но не теми малайцами, которые заселяют Индийский архипелаг: африканские малайцы распространились будто бы, по словам новейших изыскателей, из Аравии или из Египта до мыса Доброй Надежды.
Что у него ни спрашивали или что ни приказывали ему, он прежде всего отвечал смехом и обнаруживал ряд чистейших зубов. Этот смех в привычке негров. «Что ж,
будем ужинать, что ли?» — заметил кто-то. «
Да я уж заказал», — отвечал барон. «Уже? — заметил Вейрих. — Что ж вы заказали?» — «Так, немного, безделицу: баранины, ветчины, курицу, чай, масла, хлеб и сыр».
Напрасно, однако ж, я глазами искал этих лесов: они растут по морским берегам, а внутри, начиная от самого мыса и до границ колонии, то
есть верст на тысячу, почва покрыта мелкими кустами на песчаной почве
да искусственно возделанными садами около ферм, а за границами, кроме редких оазисов, и этого нет.
Белых жителей не видно по улицам ни души: еще
было рано и жарко, только черные бродили кое-где или проезжали верхом
да работали.
Это
был для меня трудный подвиг:
пить,
да еще после обеда!
— «Что ж не выменял?» — «Не отдают;
да не уйдет она от меня!» Эти шесть миль, которые мы ехали с доктором, большею частью по побочным дорогам,
были истинным истязанием, несмотря на живописные овраги и холмы: дорогу размыло дождем, так что по горам образовались глубокие рытвины, и экипажи наши не катились, а перескакивали через них.
— «Спросите,
есть ли у них виноград, — прибавил Зеленый, — если
есть, так чтоб побольше подали;
да нельзя ли бананов, арбузов?…» Меня занимали давно два какие-то красные шарика, которые я видел на столе, на блюдечке.
После обеда пробовали ходить, но жарко: надо
было достать белые куртки. Они и
есть в чемодане,
да прошу до них добраться без помощи человека! «Нет, уж лучше пусть жарко
будет!…» — заключили некоторые из нас.
«Изучаю нравы, — отвечал он, — n’est ce pas que c’est pittoresque?» — «Гм! pittoresque, — думалось мне, —
да, пожалуй, но собственного, местного, негритянского тут
было только: черные тела
да гримасы, все же прочее…
Окон в их комнатах не
было,
да и жарко
было бы от солнца.