Неточные совпадения
— Советовать — боюсь.
Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на
меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты
слушай или не
слушай, как хочешь. Да нет!
я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не делают… как
я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
— Нашел-таки случай! — сказал дядя, вытирая щеку, — как это
я не остерегся! Ну, так
слушай же. Скажи, что ты знаешь, к чему чувствуешь себя способным.
— Нет, дядюшка, грустно
слушать вас! лучше познакомьте
меня с этой приезжей барыней…
— Потом, — продолжал неумолимый дядя, — ты начал стороной говорить о том, что вот-де перед тобой открылся новый мир. Она вдруг взглянула на тебя, как будто
слушает неожиданную новость; ты,
я думаю, стал в тупик, растерялся, потом опять чуть внятно сказал, что только теперь ты узнал цену жизни, что и прежде ты видал ее… как ее? Марья, что ли?
Ни слова больше, Александр; уходи… и
слушать не стану; завтра обедай у
меня, кое-кто будет.
—
Я не могу
слушать вас! — сказала она и пошла было прочь, — в последний раз вы были…
—
Послушайте, — сказал он таким голосом, что маска вдруг слетела с притворщицы, — оставим маменьку в стороне: сделайтесь на минуту прежней Наденькой, когда вы немножко любили
меня… и отвечайте прямо:
мне это нужно знать, ей-богу, нужно.
— Марфа, а Марфа! — закричал он, подошедши к своей засаленной двери, — подь-ка сюда,
послушай, как тут кто-то ревет, словно зверь.
Я думал, не арапка ли наша сорвалась с цепи, да нет, это не арапка.
— Дядюшка! вы не в таком расположении духа, чтоб
слушать печальную повесть моего горя, — сказал Александр, взявши шляпу, —
я лучше приду завтра…
— Ну так возьми сигару да рассказывай, а
я буду
слушать обоими ушами, — сказал Петр Иваныч и живо принялся есть.
—
Послушай, Александр! — начал Петр Иваныч, отирая салфеткой рот и подвигая к племяннику кресло, —
я вижу, что с тобой точно надо поговорить не шутя.
— у Грибоедова: «Но что теперь во
мне кипит, волнует, бесит („Горе от ума“, действие третье, явление 1)]
Слушайте же: вы знаете,
я имел друга, которого не видал несколько лет, но для которого у
меня всегда оставался уголок в сердце.
—
Послушай: ведь ты
мне не веришь, нечего и спорить; изберем лучше посредника.
Я даже вот что сделаю, чтоб кончить это между нами однажды навсегда:
я назовусь автором этой повести и отошлю ее к моему приятелю, сотруднику журнала: посмотрим, что он скажет. Ты его знаешь и, вероятно, положишься на его суд. Он человек опытный.
— Экой какой! Ну,
слушай: Сурков
мне раза два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги.
Я сейчас догадался, что это значит, только с какой стороны ветер дует — не мог угадать.
Я допытываться, зачем деньги? Он мялся, мялся, наконец сказал, что хочет отделать себе квартиру на Литейной.
Я припоминать, что бы такое было на Литейной, — и вспомнил, что Тафаева живет там же и прямехонько против того места, которое он выбрал. Уж и задаток дал. Беда грозит неминучая, если… не поможешь ты. Теперь догадался?
— Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дураки. А теперь… да ты
мне взбеси только Суркова: уж
я знаю его, как свои пять пальцев. Он, как увидит, что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а
мне это только и нужно…
Слушай, Александр, это очень важно для
меня: если ты это сделаешь — помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе? они — твои: только пьедестал ты сам купи.
— Да что с вами? — вдруг спросила она с живостию, — вы молчите, едва
слушаете меня, смотрите в сторону…
— Рада, довольна! — говорил, ходя взад и вперед, Александр, и не
слушая дяди. — А! так она не любила
меня! ни тоски, ни слез. Нет,
я увижу ее.
— Говорите, говорите… — сказала она с детской покорностью, —
я готова
слушать вас целые дни, повиноваться вам во всем…
—
Послушайте! — вдруг заговорила она, робко оглядываясь во все стороны, — не уезжайте, ради бога, не уезжайте!
я вам скажу тайну… Здесь нас увидит папенька из окошек: пойдемте к нам в сад, в беседку… она выходит в поле,
я вас проведу.
Я виноват, что ты, едучи сюда, воображал, что здесь все цветы желтые, любовь да дружба; что люди только и делают, что одни пишут стихи, другие
слушают да изредка, так, для разнообразия, примутся за прозу?..
— Бог их ведает, сударыня. Петр Иваныч изволили говорить им что-то об этом;
я было
послушал, да мудрено: не разобрал.
—
Послушай, друг мой, Сашенька, — сказала она однажды, — вот уж с месяц, как ты живешь здесь, а
я еще не видала, чтоб ты улыбнулся хоть раз: ходишь словно туча, смотришь в землю. Или тебе ничто не мило на родной стороне? Видно, на чужой милее; тоскуешь по ней, что ли? Сердце мое надрывается, глядя на тебя. Что с тобой сталось? Расскажи ты
мне: чего тебе недостает?
я ничего не пожалею. Обидел ли кто тебя:
я доберусь и до того.
—
Послушай, Лиза! — сказал Петр Иваныч после краткого молчания, — ты хочешь переделать свою натуру, осилить волю… это нехорошо.
Я никогда не принуждал тебя: ты не уверишь
меня, чтоб эти дрязги (он указал на тетрадь) могли занимать тебя. Зачем ты хочешь стеснять себя?
Я предоставляю тебе полную свободу…
—
Слушай еще. Тебе известно, что
я расчелся со своими компаньонами и завод принадлежит
мне одному. Он приносит
мне до сорока тысяч чистого барыша, без всяких хлопот. Он идет как заведенная машина.
Неточные совпадения
Он
слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо
мне мешать // Его минутному блаженству; // И без
меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила
слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады
слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не
слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (
слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»