Неточные совпадения
—
Чего ты хочешь позавтракать: чайку прежде или кофейку? Я велела
сделать и битое мясо со сметаной на сковороде —
чего хочешь?
— Да, да, будто я не вижу… Ах! чтоб не забыть: она взяла обрубить твои платки — «я, говорит, сама, сама, никому не дам, и метку
сделаю», — видишь,
чего же еще тебе? Останься!
Как же ему было остаться? Мать желала — это опять другое и очень естественное дело. В сердце ее отжили все чувства, кроме одного — любви к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет. Не будь его,
что же ей
делать? Хоть умирать. Уж давно доказано,
что женское сердце не живет без любви.
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то, как не вас? Много ли у нас таких, как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а как, думаю, не поехать?..
что она там, думаю, одна-то, без меня станет
делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
Прежде всего отслужили молебен, причем Антон Иваныч созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот перестал читать, и передал ее дьячку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: «Это Агафье Никитишне». Сели за стол. Кроме Антона Иваныча и священника, никто по обыкновению не дотронулся ни до
чего, но зато Антон Иваныч
сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все плакала и украдкой утирала слезы.
— Нет, Аграфена Ивановна,
что хотите
делайте, а не отдам: вы с ним станете играть. Прощайте!
— Слушаю-с, — отвечал слуга, — а с гостинцами
что прикажете
делать?
Но, с другой стороны, представлялось вот
что: мать отправила сына прямо к нему, на его руки, не зная, захочет ли он взять на себя эту обузу, даже не зная, жив ли он и в состоянии ли
сделать что-нибудь для племянника.
— Василий! — сказал он, — когда придет мой племянник, то не отказывай. Да поди узнай, занята ли здесь вверху комната,
что отдавалась недавно, и если не занята, так скажи,
что я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну
что мы станем с ними
делать?
За этим Петр Иваныч начал
делать свое дело, как будто тут никого не было, и намыливал щеки, натягивая языком то ту, то другую. Александр был сконфужен этим приемом и не знал, как начать разговор. Он приписал холодность дяди тому,
что не остановился прямо у него.
— Ну,
что твоя матушка? здорова ли? Я думаю, постарела? — спросил дядя,
делая разные гримасы перед зеркалом.
— В
чем тут извиняться? Ты очень хорошо
сделал. Матушка твоя бот знает
что выдумала. Как бы ты ко мне приехал, не знавши, можно ли у меня остановиться, или нет? Квартира у меня, как видишь, холостая, для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, еще рабочий кабинет, гардеробная да туалетная — лишней комнаты нет. Я бы стеснил тебя, а ты меня… А я нашел для тебя здесь же в доме квартиру…
Вон Матвей Матвеич вышел из дому, с толстой палкой, в шестом часу вечера, и всякому известно,
что он идет
делать вечерний моцион,
что у него без того желудок не варит и
что он остановится непременно у окна старого советника, который, также известно, пьет в это время чай.
— Попроще, как все, а не как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты, кажется, хочешь сказать, сколько я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова,
что ты приехал сюда
делать карьеру и фортуну, — так ли?
— Не в том дело; ты, может быть, вдесятеро умнее и лучше меня… да у тебя, кажется, натура не такая, чтоб поддалась новому порядку; а тамошний порядок — ой, ой! Ты, вон, изнежен и избалован матерью; где тебе выдержать все,
что я выдержал? Ты, должно быть, мечтатель, а мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело
делать.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай, как хочешь. Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают,
что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не
делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Впрочем, не думай, чтоб я тебе отказывал: нет, если придется так,
что другого средства не будет, так ты, нечего
делать, обратись ко мне…
— «Хотя и не вешается мне на шею», — продолжал диктовать Петр Иваныч. Александр, не дотянувшись до него, поскорей сел на свое место. — А желает добра потому,
что не имеет причины и побуждения желать зла и потому
что его просила обо мне моя матушка, которая
делала некогда для него добро. Он говорит,
что меня не любит — и весьма основательно: в две недели нельзя полюбить, и я еще не люблю его, хотя и уверяю в противном».
—
Что ж ты перестал играть на своих струнах? ну, милый, и подлинно глупа твоя Софья, если
сделает такую штуку; надеюсь, у нее есть мать или кто-нибудь, кто бы мог остановить ее?
— Ох,
сделай милость, уволь! — сказал, сморщившись, Петр Иваныч. — А это
что?
— Они пригодятся тебе со временем, а теперь смотри, читай, учись да
делай,
что заставят.
— Уверен ли ты,
что у тебя есть талант? Без этого ведь ты будешь чернорабочий в искусстве —
что ж хорошего? Талант — другое дело: можно работать; много хорошего
сделаешь, и притом это капитал — стоит твоих ста душ.
Зато нынче порядочный писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода на чердаке, хоть за ним и не бегают по улицам и не указывают на него пальцами, как на шута; поняли,
что поэт не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и
делает глупости, как другие:
чего ж тут смотреть?..
— Поздравляю тебя, давно бы ты сказал: из тебя можно многое
сделать. Давеча насказал мне про политическую экономию, философию, археологию, бог знает про
что еще, а о главном ни слова — скромность некстати. Я тебе тотчас найду и литературное занятие.
— Ведь ты подарил, а тебе
что за дело, какое употребление я
сделаю из твоего подарка?..
Вскоре и Адуев стал одною из пружин машины. Он писал, писал, писал без конца и удивлялся уже,
что по утрам можно
делать что-нибудь другое; а когда вспоминал о своих проектах, краска бросалась ему в лицо.
— Уж дал! А! — сказал с досадой дядя, — тут отчасти я виноват,
что не предупредил тебя; да я думал,
что ты не до такой степени прост, чтоб через две недели знакомства давать деньги взаймы. Нечего
делать, грех пополам, двенадцать с полтиной считай за мной.
Я тоже стану отвечать ей, напишу,
что я, за ее добро ко мне,
сделал для тебя все,
что мог.
Ему не приходило в голову спросить себя: «Да
что же я
сделал отличного,
чем отличился от толпы?
Что одна скажет и
сделает в таком-то случае, смотришь — то же повторит и другая, как будто затверженный урок.
— А!
что ж редактор лжет? Он третьего дня сказал мне,
что ты ничего не
делаешь — прямой журналист! Я ж его, при встрече, отделаю…
— И как сумасшедшие смотрят или еще хуже… Ну,
что я теперь стану
делать с письмом?
— «Заплачу́! — сказал он, — заплачу́». Это будет четвертая глупость. Тебе, я вижу, хочется рассказать о своем счастии. Ну, нечего
делать. Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников, так и быть, я даю тебе четверть часа: сиди смирно, не
сделай какой-нибудь пятой глупости и рассказывай, а потом, после этой новой глупости, уходи: мне некогда. Ну… ты счастлив… так
что же? рассказывай же поскорее.
—
Что, уж есть? будешь
делать все то же,
что люди
делают с сотворения мира.
— Стало быть, то же,
что и вы
делали, дядюшка?
— Слышу; да
что ж мне
делать? ведь не могу же я тебя лишить ее.
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца, как ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а там и пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы жене ее же горничную, потому
что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и
сделает тебе того… а без состояния так еще хуже! есть, говорит, нечего!
— Знаю, знаю! Порядочный человек не сомневается в искренности клятвы, когда дает ее женщине, а потом изменит или охладеет, и сам не знает как. Это делается не с намерением, и тут никакой гнусности нет, некого винить: природа вечно любить не позволила. И верующие в вечную и неизменную любовь
делают то же самое,
что и неверующие, только не замечают или не хотят сознаться; мы, дескать, выше этого, не люди, а ангелы — глупость!
— Бедненькая! посмотрите: она умрет, — говорила Наденька с грустью, —
что я
сделала?
Марья Михайловна, маменька Надежды Александровны, была одна из тех добрых и нехитрых матерей, которые находят прекрасным все,
что ни
делают детки. Марья Михайловна велит, например, заложить коляску.
Александр
сделал невыразимое движение плечами. На лице его было «преглупое выражение», сказал бы Петр Иваныч,
что, может быть, и правда, но зато сколько счастья в этом глупом выражении!
Вот он сидит в вольтеровских креслах. Перед ним лист бумаги, на котором набросано несколько стихов. Он то наклонится над листом и
сделает какую-нибудь поправку или прибавит два-три стиха, то опрокинется на спинку кресел и задумается. На губах блуждает улыбка; видно,
что он только лишь отвел их от полной чаши счастия. Глаза у него закроются томно, как у дремлющего кота, или вдруг сверкнут огнем внутреннего волнения.
«Таких людей не бывает! — подумал огорченный и изумленный Александр, — как не бывает? да ведь герой-то я сам. Неужели мне изображать этих пошлых героев, которые встречаются на каждом шагу, мыслят и чувствуют, как толпа,
делают,
что все
делают, — эти жалкие лица вседневных мелких трагедий и комедий, не отмеченные особой печатью… унизится ли искусство до того?..»
— Вот прекрасно! долго ли рассмотреть? Я с ним уж говорила. Ах! он прелюбезный: расспрашивал,
что я
делаю; о музыке говорил; просил спеть что-нибудь, да я не стала, я почти не умею. Нынешней зимой непременно попрошу maman взять мне хорошего учителя пения. Граф говорит,
что это нынче очень в моде — петь.
Адуев не умел скрыть,
что граф не нравился ему. Граф, казалось, не замечал его грубости: он был внимателен и обращался к Адуеву, стараясь
сделать разговор общим. Все напрасно: тот молчал или отвечал: да и нет.
Вовсе нет. Граф говорил о литературе, как будто никогда ничем другим не занимался;
сделал несколько беглых и верных замечаний о современных русских и французских знаменитостях. Вдобавок ко всему оказалось,
что он находился в дружеских сношениях с первоклассными русскими литераторами, а в Париже познакомился с некоторыми и из французских. О немногих отозвался он с уважением, других слегка очертил в карикатуре.
Две недели: какой срок для влюбленного! Но он все ждал: вот пришлют человека узнать,
что с ним? не болен ли? как это всегда делалось, когда он захворает или так, закапризничает. Наденька сначала, бывало, от имени матери
сделает вопрос по форме, а потом
чего не напишет от себя! Какие милые упреки, какое нежное беспокойство!
что за нетерпение!
Граф такой добрый, такой обходительный:
чего,
чего не
делает для нас; как ее балует!
И в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы поговорить с Наденькой наедине.
Чего он не
делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился в комнату. Она сама читала книгу и не взглянула на него. Он сел подле нее. Она не поднимала глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О прошлом ни слова.
Не выдержал бедный Александр: приехал на третий день. Наденька была у решетки сада, когда он подъезжал. Он уж было обрадовался, но только
что он стал приближаться к берегу, она, как будто не видя его, повернулась и,
сделав несколько косвенных шагов по дорожке, точно гуляет без цели, пошла домой.