Неточные совпадения
История об Аграфене и Евсее была уж старая история в доме. О ней, как обо всем на свете, поговорили, позлословили их обоих, а потом,
так же как и обо всем, замолчали. Сама барыня привыкла видеть их вместе, и они блаженствовали целые десять лет. Многие
ли в итоге годов своей жизни начтут десять счастливых? Зато вот настал и миг утраты! Прощай, теплый угол, прощай, Аграфена Ивановна, прощай, игра в дураки, и кофе, и водка, и наливка — все прощай!
— Матушка, Аграфена Ивановна! — повторил он, — будет
ли Прошка любить вас
так, как я? Поглядите, какой он озорник: ни одной женщине проходу не даст. А я-то! э-эх! Вы у меня, что синь-порох в глазу! Если б не барская воля,
так… эх!..
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит
ли Сашенька? — сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек:
так и не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты, того гляди, влезешь как корова! я лучше сама…
И обед не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь и отправят депутатом проведать, что с ним, не заболел
ли, не уехал
ли? И если он болен, то и родного не порадуют
таким участьем.
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то, как не вас? Много
ли у нас
таких, как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а как, думаю, не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
—
Так тогда перина будет скатываться, коли чемодан вдоль: лучше поперек. Что еще? уклали
ли сапоги-то?
— Василий! — сказал он, — когда придет мой племянник, то не отказывай. Да поди узнай, занята
ли здесь вверху комната, что отдавалась недавно, и если не занята,
так скажи, что я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну что мы станем с ними делать?
— Прекрасно! отдай ему. Ну, а полотно куда девать? разве не годится
ли на чехлы?..
Так спрячь полотно и варенье спрячь — его можно есть: кажется, порядочное.
«Нехорошо говорю! — думал он, — любовь и дружба не вечны? не смеется
ли надо мною дядюшка? Неужели здесь
такой порядок? Что же Софье и нравилось во мне особенно, как не дар слова? А любовь ее неужели не вечна?.. И неужели здесь в самом деле не ужинают?»
— Очень. Время проходит, а ты до сих пор мне еще и не помянул о своих намерениях: хочешь
ли ты служить, избрал
ли другое занятие — ни слова! а все оттого, что у тебя Софья да знаки на уме. Вот ты, кажется, к ней письмо пишешь?
Так?
— Какая поэзия в том, что глупо? поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна… как я стал читать — мне
так стало нехорошо, что и сказать нельзя! чуть не покраснел, а уж я
ли не отвык краснеть!
— Да еще
такие мечтатели, как ты: водят носом по ветру, не пахнет
ли откуда-нибудь неизменной дружбой да любовью… В сотый раз скажу: напрасно приезжал!
— Конечно, конечно! — сказал он, — потом через три месяца в директоры, ну, а там через год и в министры:
так, что
ли?
— То есть ты хочешь заняться, кроме службы, еще чем-нибудь —
так, что
ли, в переводе? Что ж, очень похвально: чем же? литературой?
— Картежник! — говорил в изумлении Александр, — возможно
ли? Кажется,
так склонен к искренним излияниям…
— А ты скажи ему,
так, между прочим, в разговоре, что я у тебя взял все деньги на сохранение,
так и увидишь, склонен
ли он к искренним излияниям и позовет
ли когда-нибудь к себе в четверг.
— Да что с тобой? у тебя
такое праздничное лицо! Асессора, что
ли, тебе дали или крест?
— Александр! — вскричал, вскочив с места, Петр Иваныч, — закрой скорей свой клапан — весь пар выпустил! Ты сумасшедший! смотри, что ты наделал! в одну секунду ровно две глупости: перемял прическу и закапал письмо. Я думал, ты совсем отстал от своих привычек. Давно ты не был
таким. Посмотри, посмотри, ради бога, на себя в зеркало: ну, может
ли быть глупее физиономия? а неглуп!
— Ну, с цветка, что
ли, — сказал Петр Иваныч, — может быть, еще с желтого, все равно; тут что попадется в глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится
ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «
Так», — сказала она, и замолчали оба, потому что хотели сказать совсем другое, и разговор не вязался. Потом взглянули друг на друга, улыбнулись и покраснели.
— Нет, дядюшка, пусть же я буду вечно глуп в ваших глазах, но я не могу существовать с
такими понятиями о жизни, о людях. Это больно, грустно! тогда мне не надо жизни, я не хочу ее при
таких условиях — слышите
ли? я не хочу.
— Ох, Александр, некогда мне; если новая история,
так нельзя
ли завтра?
Тогда как, выбирая, ты хладнокровно рассудишь, имеет
ли такая-то или
такая женщина качества, какие хочешь видеть в жене: вот в чем главный расчет.
— Я! про тех, кого вы не знаете, вы можете заключать что угодно; но меня — не грех
ли вам подозревать в
такой гнусности? Кто же я в ваших глазах?
— Но что ж за жизнь! — начал Александр, — не забыться, а все думать, думать… нет, я чувствую, что это не
так! Я хочу жить без вашего холодного анализа, не думая о том, ожидает
ли меня впереди беда, опасность, или нет — все равно!.. Зачем я буду думать заранее и отравлять…
Затем, что когда предвидишь опасность, препятствие, беду,
так легче бороться с ней или перенести ее: ни с ума не сойдешь, ни умрешь; а когда придет радость,
так не будешь скакать и опрокидывать бюстов — ясно
ли?
И не Александр сошел бы с ума от нее; один только Петр Иваныч уцелеет: да много
ли таких?
— Какие вы бессовестные! Можно
ли так лгать? Где ж вы были до сих пор?
— Вы безжалостны! — сказал он, — можно
ли так мучить меня?
В ее лета спится крепко, не то что в мои:
такая бессонница бывает, поверите
ли? даже тоска сделается; от нерв, что
ли, — не знаю.
В изящной прозе он был менее счастлив. Он написал комедию, две повести, какой-то очерк и путешествие куда-то. Деятельность его была изумительна, бумага
так и горела под пером. Комедию и одну повесть сначала показал дяде и просил сказать, годится
ли? Дядя прочитал на выдержку несколько страниц и отослал назад, написав сверху: «Годится для… перегородки!»
«
Таких людей не бывает! — подумал огорченный и изумленный Александр, — как не бывает? да ведь герой-то я сам. Неужели мне изображать этих пошлых героев, которые встречаются на каждом шагу, мыслят и чувствуют, как толпа, делают, что все делают, — эти жалкие лица вседневных мелких трагедий и комедий, не отмеченные особой печатью… унизится
ли искусство до того?..»
Две недели: какой срок для влюбленного! Но он все ждал: вот пришлют человека узнать, что с ним? не болен
ли? как это всегда делалось, когда он захворает или
так, закапризничает. Наденька сначала, бывало, от имени матери сделает вопрос по форме, а потом чего не напишет от себя! Какие милые упреки, какое нежное беспокойство! что за нетерпение!
— Да, это видно: вы похудели и бледные
такие! Сядьте-ка поскорей, отдохните; да не хотите
ли, я прикажу сварить яичек всмятку? до обеда еще долго.
Я опять: «Что это, Наденька, здоров
ли Александр Федорыч!» — «Не знаю, говорит, maman, мне почем знать?» — «Пошлем-ка узнать, что с ним?» Пошлем да пошлем, да
так вот и послали: я-то забыла, понадеялась на нее, а она у меня ветер.
—
Так, спрашиваю; будете
ли?
— Скажите, пожалуйста, что это там за дым? — заговорила она в смущении, с живостью указывая на противоположную сторону реки, — пожар, что
ли, или печка
такая… на заводе?..
— Да, вы не ошиблись! — продолжал он, — рассудок мой угасает с каждым днем… Можно
ли так коварно, неблагодарно поступить с человеком, который любил вас больше всего на свете, который все забыл для вас, все… думал скоро быть счастливым навсегда, а вы…
«А отчего же перемена в обращении со мной? — вдруг спрашивал он себя и снова бледнел. — Зачем она убегает меня, молчит, будто стыдится? зачем вчера, в простой день, оделась
так нарядно? гостей, кроме его, не было. Зачем спросила, скоро
ли начнутся балеты?» Вопрос простой; но он вспомнил, что граф вскользь обещал доставать всегда ложу, несмотря ни на какие трудности: следовательно, он будет с ними. «Зачем вчера ушла из саду? зачем не пришла в сад? зачем спрашивала то, зачем не спрашивала…»
—
Так что ж он, с голоду, что
ли? — с досадой заметил дворник.
— Да, любовь; но знаете
ли, что случилось? когда узнаете,
так, может быть, перестанете
так легко рассуждать, а ужаснетесь…
— Да неужели ты от любви
так похудел? Какой срам! Нет: ты был болен, а теперь начинаешь выздоравливать, да и пора! шутка
ли, года полтора тянется глупость. Еще немного,
так, пожалуй, и я бы поверил неизменной и вечной любви.
—
Так вот видишь
ли: мне хочется поужинать. Я было собрался спать без ужина, а теперь, если просидим долго,
так поужинаем, да выпьем бутылку вина, а между тем ты мне все расскажешь.
— Полно дичь пороть, Александр! мало
ли на свете
таких, как твоя — Марья или Софья, что
ли, как ее?
Ну,
так вот видишь
ли: с одной стороны, возьми кровь в жилах — это материальное, с другой — самолюбие, привычку — это духовное; вот тебе и любовь!
— Видишь
ли? сам во всем кругом виноват, — примолвил Петр Иваныч, выслушав и сморщившись, — сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты бы мог все это проделать там, у себя, на озере, с теткой. Ну, как можно
так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает? Что, если твоя… как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего, слава богу! Она, верно,
так умна, что на вопрос его о ваших отношениях сказала…
— Не знаю, лестна
ли, это как кто хочет, по мне все равно: я вообще о любви невысокого мнения — ты это знаешь; мне хоть ее и не будь совсем… но что прочнее —
так это правда.
— За что тут благодарить? разве ты для нее, из угождения к ней любил? хотел услужить ей, что
ли?
так для этого ты бы лучше мать полюбил.
Не я
ли твердил тебе, что ты до сих пор хотел жить
такою жизнию, какой нет?
— Мало
ли? И говорил битый час… даже в горле пересохло… всю теорию любви точно на ладони
так и выложил, и денег предлагал… и ужином — и вином старался…