Неточные совпадения
Только единственный сын Анны Павловны, Александр Федорыч, спал, как следует спать двадцатилетнему юноше, богатырским сном; а в доме все суетились и хлопотали. Люди ходили на цыпочках и говорили шепотом, чтобы
не разбудить молодого барина. Чуть кто-нибудь стукнет, громко заговорит, сейчас, как раздраженная львица, являлась Анна Павловна и наказывала неосторожного строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда, по мере гнева и сил своих, и толчком.
Барбос
только ничего
не делал, но и тот по-своему принимал участие в общем движении.
—
Только хнычет! Вот пострел навязался! Что это за наказание, господи! и
не отвяжется!
— Да отстанешь ли ты от меня, окаянный? — говорила она плача, — что мелешь, дуралей! Свяжусь я с Прошкой! разве
не видишь сам, что от него путного слова
не добьешься?
только и знает, что лезет с ручищами…
— Вот еще выдумал! — накинулась на него Аграфена, — что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много вашего брата, всякому стану вешаться на шею:
не таковская! С тобой
только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться, да и то каюсь… а то выдумал!
Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей сберем; а вон и пшеничка есть, и гречиха;
только гречиха нынче
не то, что прошлый год: кажется, плоха будет.
О горе, слезах, бедствиях он знал
только по слуху, как знают о какой-нибудь заразе, которая
не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но что именно — он
не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он
не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки — то голос славы, то любви: все это приводило его в сладкий трепет.
Скрывался от глаз
только прямой путь; заметь он его, так тогда, может быть, и
не поехал бы.
Александр был избалован, но
не испорчен домашнею жизнью. Природа так хорошо создала его, что любовь матери и поклонение окружающих подействовали
только на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое, может быть, расшевелило в нем и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе
только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.
Александр молчал. Он вспомнил, что, учась в университете и живучи в губернском городе, он
не очень усердно посещал церковь; а в деревне,
только из угождения матери, сопровождал ее к обедне. Ему совестно было солгать. Он молчал. Мать поняла его молчание и опять вздохнула.
Разве что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного да богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно,
только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб
не подсунули так какую-нибудь, лишь бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— Ну, ну, друг мой, успокойся! ведь я так
только. Послужи, воротись сюда, и тогда что бог даст; невесты
не уйдут! Коли
не забудешь, так и того… Ну, а…
— А мостик-то у ворот! видно,
только что сколотили? что, слышу,
не пляшут доски под колесами? смотрю, ан новый!
Она дала себя обнять, но
не отвечала на объятие;
только лицо ее искривилось.
Ямщик посмотрел на седелку и, увидев, что она на своем месте,
не тронулся с козел, а
только кнутом поправил немного шлею.
Одевался он всегда тщательно, даже щеголевато, но
не чересчур, а
только со вкусом; белье носил отличное; руки у него были полны и белы, ногти длинные и прозрачные.
Он вышел на улицу — суматоха, все бегут куда-то, занятые
только собой, едва взглядывая на проходящих, и то разве для того, чтоб
не наткнуться друг на друга.
— Почти так; это лучше сказано: тут есть правда;
только все еще нехорошо. Неужели ты, как сбирался сюда,
не задал себе этого вопроса: зачем я еду? Это было бы
не лишнее.
— Советовать — боюсь. Я
не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь —
не отказываюсь, ты слушай или
не слушай, как хочешь. Да нет! я
не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь
только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела
не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
— Есть и здесь любовь и дружба, — где нет этого добра?
только не такая, как там, у вас; со временем увидишь сам…
— Полно! какая тут добродетель. От скуки там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь,
только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время да дай взглянуть на тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья
не пожалеем это нам здесь ровно ничего
не стоит…» Препротивная добродетель!
— Знаю я эту святую любовь: в твои лета
только увидят локон, башмак, подвязку, дотронутся до руки — так по всему телу и побежит святая, возвышенная любовь, а дай-ка волю, так и того… Твоя любовь, к сожалению, впереди; от этого никак
не уйдешь, а дело уйдет от тебя, если
не станешь им заниматься.
— Нет: приятное развлечение,
только не нужно слишком предаваться ему, а то выйдет вздор. От этого я и боюсь за тебя. — Дядя покачал головой. — Я почти нашел тебе место: ты ведь хочешь служить? — сказал он.
— Да, почти — вот
только две строки осталось, — сейчас дочитаю; а что? ведь тут секретов нет, иначе бы оно
не валялось так…
— «Дядя мой ни демон, ни ангел, а такой же человек, как и все, — диктовал он, —
только не совсем похож на нас с тобой.
Любви и дружбе тоже верит,
только не думает, что они упали с неба в грязь, а полагает, что они созданы вместе с людьми и для людей, что их так и надобно понимать и вообще рассматривать вещи пристально, с их настоящей стороны, а
не заноситься бог знает куда.
Это, говорит он, придет само собою — без зову; говорит, что жизнь
не в одном
только этом состоит, что для этого, как для всего прочего, бывает свое время, а целый век мечтать об одной любви — глупо.
— Я никогда
не вмешиваюсь в чужие дела, но ты сам просил что-нибудь для тебя сделать; я стараюсь навести тебя на настоящую дорогу и облегчить первый шаг, а ты упрямишься; ну, как хочешь; я говорю
только свое мнение, а принуждать
не стану, я тебе
не нянька.
— Отобедай у меня дважды, да
только не дописывай другого проекта.
— Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а ты вдруг поступил на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча будет. Прекрасно на первый случай! Начальник отделения хвалит тебя;
только говорит, что ты рассеян: то запятых
не поставишь, то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание на то, что у тебя перед глазами, а
не заносись вон куда.
— Прекрасно, прекрасно! — сказал ему через несколько дней Петр Иваныч. — Редактор предоволен,
только находит, что стиль
не довольно строг; ну, да с первого раза нельзя же всего требовать. Он хочет познакомиться с тобой. Ступай к нему завтра, часов в семь вечера: там он уж приготовил еще статью.
Потом он стал понемногу допускать мысль, что в жизни, видно,
не всё одни розы, а есть и шипы, которые иногда покалывают, но слегка
только, а
не так, как рассказывает дядюшка. И вот он начал учиться владеть собою,
не так часто обнаруживал порывы и волнения и реже говорил диким языком, по крайней мере при посторонних.
—
Не правда ли? в моем взоре, я знаю, блещет гордость. Я гляжу на толпу, как могут глядеть
только герой, поэт и влюбленный, счастливый взаимною любовью…
— Мудрено! с Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать дня три, как помешанный, вешаться всем на шею —
только, ради бога,
не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки с Евсеем, чтобы никто
не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж другого, поцелуя например…
— Полно, никаких ты извлечений
не делаешь, предаешься
только сладостной неге, а редактор откажет тебе…
но
только как
не станет у тебя «презренного металла», у меня
не проси —
не дам…
— Почему же нет? разве я
не человек, или разве мне восемьдесят лет?
Только если я люблю, то люблю разумно, помню себя,
не бью и
не опрокидываю ничего.
— С расчетом, а
не по расчету.
Только расчет этот должен состоять
не в одних деньгах. Мужчина так создан, чтоб жить в обществе женщины; ты и станешь рассчитывать, как бы жениться, станешь искать, выбирать между женщинами…
— Ну, теперь тебя
не убедишь; увидишь сам со временем, а теперь запомни мои слова
только: любовь пройдет, повторяю я, и тогда женщина, которая казалась тебе идеалом совершенства, может быть, покажется очень несовершенною, а делать будет нечего.
Услышишь о свадьбе, пойдешь посмотреть — и что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало
только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок, и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от детских игр, от танцев, и слава богу, если
только от этого; а часто
не заглянут в ее сердце, которое, может быть,
не принадлежит уже ей.
— Я
не знаю, как она родится, а знаю, что выходит совсем готовая из головы, то есть когда обработается размышлением: тогда
только она и хороша. Ну, а по-твоему, — начал, помолчав, Петр Иваныч, — за кого же бы выдавать эти прекрасные существа?
— Знаю, знаю! Порядочный человек
не сомневается в искренности клятвы, когда дает ее женщине, а потом изменит или охладеет, и сам
не знает как. Это делается
не с намерением, и тут никакой гнусности нет, некого винить: природа вечно любить
не позволила. И верующие в вечную и неизменную любовь делают то же самое, что и неверующие,
только не замечают или
не хотят сознаться; мы, дескать, выше этого,
не люди, а ангелы — глупость!
И
не Александр сошел бы с ума от нее; один
только Петр Иваныч уцелеет: да много ли таких?
— На скорую руку! один
только час! — сказала она, — бедненькие! вы должны быть голодны.
Не хотите ли молока?
Мать покидала и шарф и книгу и шла одеваться. Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями, как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя сказать — послушная, потому
только, что
не она, а мать слушалась ее; зато можно сказать, что она имела послушную мать.
Дремлю, да и вижу во сне, что будто Игнатий докладывает о гостях,
только не поняла, о ком.
А там откуда ни возьмется поздний ветерок, пронесется над сонными водами, но
не сможет разбудить их, а
только зарябит поверхность и повеет прохладой на Наденьку и Александра или принесет им звук дальней песни — и снова все смолкнет, и опять Нева неподвижна, как спящий человек, который при легком шуме откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет; и сон пуще сомкнет его отяжелевшие веки.
Как могущественно все настроивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней, правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями… да! бесполезными, а между тем в те минуты душа
только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и
не находят.
Они по-прежнему молча смотрели и на воду, и на небо, и на даль, будто между ними ничего
не было.
Только боялись взглянуть друг на друга; наконец взглянули, улыбнулись и тотчас отвернулись опять.
Адуев достиг апогея своего счастия. Ему нечего было более желать. Служба, журнальные труды — все забыто, заброшено. Его уж обошли местом: он едва приметил это, и то потому, что напомнил дядя. Петр Иваныч советовал бросить пустяки, но Александр при слове «пустяки» пожимал плечами, с сожалением улыбался и молчал. Дядя, увидя бесполезность своих представлений, тоже пожал плечами, улыбнулся с сожалением и замолчал, промолвив
только: «Как хочешь, это твое дело,
только смотри презренного металла
не проси».