Неточные совпадения
Как же ему было остаться? Мать желала — это опять другое и
очень естественное дело. В сердце ее отжили все чувства, кроме одного — любви к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет.
Не будь его, что же ей делать? Хоть умирать. Уж давно доказано, что женское сердце
не живет без любви.
В сущности, Антона Иваныча никому
не нужно, но без него
не совершается ни один обряд: ни свадьба, ни похороны. Он на всех званых обедах и вечерах, на всех домашних советах; без него никто ни шагу. Подумают, может быть, что он
очень полезен, что там исполнит какое-нибудь важное поручение, тут даст хороший совет, обработает дельце, — вовсе нет! Ему никто ничего подобного
не поручает; он ничего
не умеет, ничего
не знает: ни в судах хлопотать, ни быть посредником, ни примирителем, — ровно ничего.
Адуев остановился. Видно было, что это обстоятельство ему
очень не нравилось; он даже недоверчиво покачал головой.
— В чем тут извиняться? Ты
очень хорошо сделал. Матушка твоя бот знает что выдумала. Как бы ты ко мне приехал,
не знавши, можно ли у меня остановиться, или нет? Квартира у меня, как видишь, холостая, для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, еще рабочий кабинет, гардеробная да туалетная — лишней комнаты нет. Я бы стеснил тебя, а ты меня… А я нашел для тебя здесь же в доме квартиру…
—
Очень. Время проходит, а ты до сих пор мне еще и
не помянул о своих намерениях: хочешь ли ты служить, избрал ли другое занятие — ни слова! а все оттого, что у тебя Софья да знаки на уме. Вот ты, кажется, к ней письмо пишешь? Так?
— Ну, вот ты пишешь, что я
очень добр и умен — может быть, это и правда, может быть, и нет; возьмем лучше середину, пиши: «Дядя мой
не глуп и
не зол, мне желает добра…»
Дядя любит заниматься делом, что советует и мне, а я тебе: мы принадлежим к обществу, говорит он, которое нуждается в нас; занимаясь, он
не забывает и себя: дело доставляет деньги, а деньги комфорт, который он
очень любит.
— Маменька будет вам…
очень благодарна, дядюшка, и я тоже… — сказал Александр со вздохом, но уж
не бросился обнимать дядю.
Петр Иваныч
не допечатал письма и поглядел на него
очень серьезно.
— Ну, теперь тебя
не убедишь; увидишь сам со временем, а теперь запомни мои слова только: любовь пройдет, повторяю я, и тогда женщина, которая казалась тебе идеалом совершенства, может быть, покажется
очень несовершенною, а делать будет нечего.
—
Не все мужья одинаковы, мой милый: одни
очень равнодушны к своим женам,
не обращают внимания на то, что делается вокруг них, и
не хотят заметить; другие из самолюбия и хотели бы, да плохи:
не умеют взяться за дело.
Тот бросился вон и подал, что ему вздумалось. Адуев остался
очень доволен. Он
не дожидался четвертого блюда и побежал на набережную Невы. Там ожидала его лодка и два гребца.
— А теперь шесть.
Не лгите, признайтесь, уж соблазнились обедом, приятным обществом? там вам
очень,
очень весело было.
— Лишь бы
не было хуже, — весело отвечала она, а простокваша
очень хороша, особенно для того, кто
не обедал.
— Вот прекрасно! долго ли рассмотреть? Я с ним уж говорила. Ах! он прелюбезный: расспрашивал, что я делаю; о музыке говорил; просил спеть что-нибудь, да я
не стала, я почти
не умею. Нынешней зимой непременно попрошу maman взять мне хорошего учителя пения. Граф говорит, что это нынче
очень в моде — петь.
Александр, несмотря на приглашение Марьи Михайловны — сесть поближе, сел в угол и стал смотреть в книгу, что было
очень не светски, неловко, неуместно. Наденька стала за креслом матери, с любопытством смотрела на графа и слушала, что и как он говорит: он был для нее новостью.
«А! она хочет вознаградить меня за временную, невольную небрежность, — думал он, —
не она, а я виноват: как можно было так непростительно вести себя? этим только вооружишь против себя; чужой человек, новое знакомство…
очень натурально, что она, как хозяйка… А! вон выходит из-за куста с узенькой тропинки, идет к решетке, тут остановится и будет ждать…»
— Да, и
очень могу; а ты разве
не станешь?
— О, я
не сомневаюсь: ты
очень умен и… хитер! — прибавила она.
— Неправда! неправда! — сказала Лизавета Александровна и тотчас же побежала к бюро и достала оттуда письмо, которое подала Александру. — Она
не больна, но
очень тоскует.
«
Очень,
очень умно, — думал он. — Маменька жалуется, что хлеб дешев: пожалуй,
не скоро пришлет денег; а тут оно и кстати получить тысячи полторы».
Я нарочно
не мешал ему, да жене
очень надоел: я и прогнал.
— Сурков
не опасен, — продолжал дядя, — но Тафаева принимает
очень немногих, так что он может, пожалуй, в ее маленьком кругу прослыть и львом и умником. На женщин много действует внешность. Он же мастер угодить, ну, его и терпят. Она, может быть, кокетничает с ним, а он и того… И умные женщины любят, когда для них делают глупости, особенно дорогие. Только они любят большею частью при этом
не того, кто их делает, а другого… Многие этого
не хотят понять, в том числе и Сурков, — вот ты и вразуми его.
— Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты
не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дураки. А теперь… да ты мне взбеси только Суркова: уж я знаю его, как свои пять пальцев. Он, как увидит, что ему
не везет,
не станет тратить деньги даром, а мне это только и нужно… Слушай, Александр, это
очень важно для меня: если ты это сделаешь — помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе? они — твои: только пьедестал ты сам купи.
— Да за что ж ты станешь даром хлопотать, терять время? Вот прекрасно! Ничего! вазы
очень красивы. В наш век без ничего ничего и
не сделают. Когда я что-нибудь для тебя сделаю, предложи мне подарок: я возьму.
— И
очень хорошо, что
не можешь, а то бы все дело испортил. Я сам ручаюсь за успех. Прощай!
— Чего ж тут
не понять? это
очень ясно! — говорил он, глядя на нее во все глаза.
— О нет! я
очень благодарна ему, — отвечала хозяйка. — Он посещает меня. Вы знаете, я, кроме знакомых моего покойного мужа, почти никого
не принимаю.
— Ах! я вам
очень благодарна за вашу любезность, — с живостью сказала хозяйка Суркову, — но
не пригласила вас в ложу потому, что у вас есть кресло. Вы, верно, предпочтете быть прямо против сцены… особенно в балете…
Юлии Павловне было двадцать три, двадцать четыре года. Петр Иваныч угадал: она в самом деле была слабонервна, но это
не мешало ей быть вместе
очень хорошенькой, умной и грациозной женщиной. Только она была робка, мечтательна, чувствительна, как бо́льшая часть нервных женщин. Черты лица нежные, тонкие, взгляд кроткий и всегда задумчивый, частию грустный — без причины или, если хотите, по причине нерв.
— Ну! удружил, — продолжал Петр Иваныч, — сверх ожидания! а скромничал: «
Не могу, говорит,
не умею!» —
не умеет! Я хотел давно повидаться с тобой, да тебя нельзя поймать. Ну,
очень благодарен! Получил вазы в целости?
— Нет! она
очень умная женщина… прекрасно воспитана… любит музыку… — говорил Александр невнятно, с расстановкою, и почесал глаз, хотя он
не чесался, погладил левый висок, потом достал платок и отер губы.
Вот я говорю Суркову: «Спасибо, милый, что ты принимаешь участие в моем племяннике;
очень,
очень благодарен тебе… только
не преувеличиваешь ли ты дела?
Между тем как француз зашел так далеко, солидный немец
не успел пройти и грамматики: он
очень важно составлял таблички склонений, спряжений, придумывал разные затейливые способы, как запомнить окончания падежей; толковал, что иногда частица zu ставится на концу и т. п.
Из истории она узнала, что был Александр Македонский, что он много воевал, был прехрабрый… и, конечно, прехорошенький… а что еще он значил и что значил его век, об этом ни ей, ни учителю и в голову
не приходило, да и Кайданов
не распространяется
очень об этом.
— Это
очень мило и
не марко: для мужского кабинета надобно выбирать непременно темные цвета: светлые скоро портятся от дыму. А вот здесь, в маленьком пассаже, который ведет из будущего вашего кабинета в спальню, я устрою боскет —
не правда ли, это будет прекрасно? Там поставлю одно кресло, так, чтобы я могла, сидя на нем, читать или работать и видеть вас в кабинете.
— Да, конечно. Я
очень к ней привык, но это
не мешает мне делать свое дело. Ну, прощай же, приходи.
— Может быть,
очень дурно, но, ради бога, извините меня и теперь
не ждите. Погодите еще несколько времени, приду.
Александр мало-помалу стал с ней разговорчивее, но был
очень осторожен и
не допускал никакой искренности.
— Если б ты рассматривал дело похладнокровнее, так увидел бы, что ты
не хуже других и
не лучше, чего я и хотел от тебя: тогда
не возненавидел бы ни других, ни себя, а только равнодушнее сносил бы людские глупости и был бы повнимательнее к своим. Я вот знаю цену себе, вижу, что нехорош, а признаюсь,
очень люблю себя.
—
Очень хорош, милая; так, из капризов, ничего
не делается; везде разум, причина, опыт, постепенность и, следовательно, успех; все стремится к совершенствованию и добру.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что
очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу
очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.
— Я тут еще беды
не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь:
очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, —
очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и
не было.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел
очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.