Неточные совпадения
Она достала с нижней полки шкафа, из-за
головы сахару, стакан водки и два огромные ломтя хлеба с ветчиной. Все это давно было приготовлено для него ее заботливой рукой. Она сунула ему их, как не суют и собакам. Один ломоть упал
на пол.
— Перестань, перестань, Саша, — заговорила она торопливо, — что ты это накликаешь
на свою
голову! Нет, нет! что бы ни было, если случится этакой грех, пусть я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить, будут у тебя и друзья, женишься — молодая жена заменит тебе и мать, и все… Нет! Пусть благословит тебя бог, как я тебя благословляю.
— Господи, господи боже мой! — говорила Анна Павловна, качая
головой, — жизнь-то наша! Да как же это могло случиться? он еще
на той неделе с вами же поклон прислал!
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то, как не вас? Много ли у нас таких, как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится
на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а как, думаю, не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай,
голову растеряет.
Хозяин иногда, правда, посмотрит
на скосившийся потолок и покачает
головой, примолвив: «Простоит ли до весны?
Те, которые ищут ее и не могут ни минуты обойтись без нее, — живут сердцем, и еще чем-то хуже,
на счет
головы.
Он или бросает
на нее взоры оскорбительных желаний, или холодно осматривает ее с
головы до ног, а сам думает, кажется: «Хороша ты, да, чай, с блажью в
голове: любовь да розы, — я уйму эту дурь, это — глупости! у меня полно вздыхать да мечтать, а веди себя пристойно», или еще хуже — мечтает об ее имении.
— За тех, кого они любят, кто еще не утратил блеска юношеской красоты, в ком и в
голове и в сердце — всюду заметно присутствие жизни, в глазах не угас еще блеск,
на щеках не остыл румянец, не пропала свежесть — признаки здоровья; кто бы не истощенной рукой повел по пути жизни прекрасную подругу, а принес бы ей в дар сердце, полное любви к ней, способное понять и разделить ее чувства, когда права природы…
Жизнь Александра разделялась
на две половины. Утро поглощала служба. Он рылся в запыленных делах, соображал вовсе не касавшиеся до него обстоятельства, считал
на бумаге миллионами не принадлежавшие ему деньги. Но порой
голова отказывалась думать за других, перо выпадало из рук, и им овладевала та сладостная нега,
на которую сердился Петр Иваныч.
— Смотрите, смотрите! — заговорила Марья Михайловна, качая
головой, — ах, какая бессовестная! свои слова да
на меня же!
Она посмотрела
на него и вдруг громко, весело засмеялась, опять подошла к нему, опять стала у решетки и доверчиво оперлась рукой и
головой ему
на плечо.
— Нельзя, нельзя! — говорила она, качая
головой. Он посмотрел
на нее и задумался.
Александр не уснул целую ночь, не ходил в должность. В
голове у него вертелся завтрашний день; он все придумывал, как говорить с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил, что дело идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером
на дачу, не приготовившись ни в чем; да и не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
Граф с Наденькой подошли к решетке и, не взглянув
на реку, повернулись и медленно пошли по аллее назад. Он наклонился к ней и говорил что-то тихо. Она шла потупя
голову.
Гости разошлись. Ушел и граф. Наденька этого не знала и не спешила домой. Адуев без церемонии ушел от Марьи Михайловны в сад. Наденька стояла спиной к Александру, держась рукой за решетку и опершись
головой на руку, как в тот незабвенный вечер… Она не видала и не слыхала его прихода.
Он сел
на скамью и схватился руками за
голову.
— Да о чем вы меня спрашиваете? — сказала Наденька, откинувшись
на спинку кресла. — Я совсем растерялась… у меня
голова точно в тумане…
— Сейчас, maman! — отвечала она и, задумчиво склонив
голову немного
на сторону, робко начала перебирать клавиши. Пальцы у ней дрожали. Она, видимо, страдала от угрызений совести и от сомнения, брошенного в нее словом: «Берегитесь!» Когда приехал граф, она была молчалива, скучна; в манерах ее было что-то принужденное. Она под предлогом головной боли рано ушла в свою комнату. И ей в этот вечер казалось горько жить
на свете.
Он облокотился
на стол, закрыл
голову руками и громко зарыдал…
Александр все еще сидел, опершись
головой на руки. Кто-то дотронулся до его плеча. Он поднял
голову: перед ним молодая, прекрасная женщина, в пеньюаре, в чепчике à la Finoise. [финского фасона (франц.)]
При этих неожиданных словах Александр встряхнул
головой, как будто его ранили, и устремил полный упрека взгляд
на тетку. Она тоже не ожидала такого крутого приступа к делу и сначала опустила
голову на работу, потом также с упреком поглядела
на мужа; но он был под двойной эгидою пищеварения и дремоты и оттого не почувствовал рикошета этих взглядов.
Он растолкал Евсея, показал ему
на дверь,
на свечку и погрозил тростью. В третьей комнате за столом сидел Александр, положив руки
на стол, а
на руки
голову, и тоже спал. Перед ним лежала бумага. Петр Иваныч взглянул — стихи.
Александр медленно приподнял
голову и взглянул
на дядю вопросительно.
Александр переложил одну ногу
на другую и склонил
голову к левому плечу.
Александр сидел как будто в забытьи и все смотрел себе
на колени. Наконец поднял
голову, осмотрелся — никого нет. Он перевел дух, посмотрел
на часы — четыре. Он поспешно взял шляпу, махнул рукой в ту сторону, куда ушел дядя, и тихонько,
на цыпочках, оглядываясь во все стороны, добрался до передней, там взял шинель в руки, опрометью бросился бежать с лестницы и уехал к Тафаевой.
Юлия, видя, что он молчит, взяла его за руку и поглядела ему в глаза. Он медленно отвернулся и тихо высвободил свою руку. Он не только не чувствовал влечения к ней, но от прикосновения ее по телу его пробежала холодная и неприятная дрожь. Она удвоила ласки. Он не отвечал
на них и сделался еще холоднее, угрюмее. Она вдруг оторвала от него свою руку и вспыхнула. В ней проснулись женская гордость, оскорбленное самолюбие, стыд. Она выпрямила
голову, стан, покраснела от досады.
Он уже чувствовал, что идеи покинутого мира посещали его реже, вращаясь в
голове медленнее и, не находя в окружающем ни отражения, ни сопротивления, не сходили
на язык и умирали не плодясь. В душе было дико и пусто, как в заглохшем саду. Ему оставалось уж немного до состояния совершенной одеревенелости. Еще несколько месяцев — и прощай! Но вот что случилось.
Однажды только он отчасти открыл или хотел открыть ей образ своих мыслей. Он взял со скамьи принесенную ею книгу и развернул. То был «Чайльд-Гарольд» во французском переводе. Александр покачал
головой, вздохнул и молча положил книгу
на место.
— Не то совсем: сочувствуйте тому, что свойственно вашему женскому сердцу; ищите того, что под лад ему, иначе может случиться страшный разлад… и в
голове, и в сердце. — Тут он покачал
головой, намекая
на то, что он сам — жертва этого разлада.
«Ладно, ладно! — возражал
на это Костяков, — вот женитесь, так увидите. Я сам, бывало, только бы играть с молодыми девками да бабами, а как пришла пора к венцу, словно кол в
голову вбили: так кто-то и пихал жениться!»
Отец поглядел пристально
на нее, потом
на Адуева и покачал
головой. Александр молча смотрел ей вслед. Он будто и жалел и досадовал
на себя, что незаметно довел ее до этого положения; кровь бросилась ему не к сердцу, а в
голову.
На третий,
на четвертый день то же. А надежда все влекла ее
на берег: чуть вдали покажется лодка или мелькнут по берегу две человеческие тени, она затрепещет и изнеможет под бременем радостного ожидания. Но когда увидит, что в лодке не они, что тени не их, она опустит уныло
голову на грудь, отчаяние сильнее наляжет
на душу… Через минуту опять коварная надежда шепчет ей утешительный предлог промедления — и сердце опять забьется ожиданием. А Александр медлил, как будто нарочно.
Александр, высунув
голову из окна кареты, всячески старался настроить себя
на грустный тон и наконец мысленно разрешился монологом.
Александр часто гулял по окрестностям. Однажды он встретил толпу баб и девок, шедших в лес за грибами, присоединился к ним и проходил целый день. Воротясь домой, он похвалил девушку Машу за проворство и ловкость, и Маша взята была во двор ходить за барином. Ездил он иногда смотреть полевые работы и
на опыте узнавал то, о чем часто писал и переводил для журнала. «Как мы часто врали там…» — думал он, качая
головой, и стал вникать в дело глубже и пристальнее.
Петр Иваныч склонил
голову, подошел к камину и, облокотясь
на него, смотрел… как бы это сказать? с тоской не с тоской, а с тревогой, с беспокойством и с боязнью
на нее.
Он взглянул
на Петра Иваныча и вдруг остановился, видя, что дядя глядит
на него свирепо. Он с разинутым ртом, в недоумении, поглядел
на тетку, потом опять
на дядю и замолчал. Лизавета Александровна задумчиво покачала
головой.
— Женишься
на тридцать пятом году, — говорил Петр Иваныч, — это в порядке. А помнишь, как ты тут бесновался в конвульсиях, кричал, что тебя возмущают неравные браки, что невесту влекут как жертву, убранную цветами и алмазами, и толкают в объятия пожилого человека, большею частью некрасивого, с лысиной. Покажи-ка
голову.
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой
головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
У нас теперь не то в предмете: // Мы лучше поспешим
на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги
на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили
голов // И дам и модных чудаков.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как
на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей
головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Он был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник
на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится
голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!