Тот только,
кто знал ее прежде, кто помнил свежесть лица ее, блеск взоров, под которым, бывало, трудно рассмотреть цвет глаз ее — так тонули они в роскошных, трепещущих волнах света, кто помнил ее пышные плечи и стройный бюст, тот с болезненным изумлением взглянул бы на нее теперь, сердце его сжалось бы от сожаления, если он не чужой ей, как теперь оно сжалось, может быть, у Петра Иваныча, в чем он боялся признаться самому себе.
Неточные совпадения
Кто не
знает Антона Иваныча? Это вечный жид. Он существовал всегда и всюду, с самых древнейших времен, и не переводился никогда. Он присутствовал и на греческих и на римских пирах, ел, конечно, и упитанного тельца, закланного счастливым отцом по случаю возвращения блудного сына.
— Эх, матушка Анна Павловна! да
кого же мне и любить-то, как не вас? Много ли у нас таких, как вы? Вы цены себе не
знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а как, думаю, не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
— Я не
знаю.
Кто укладывал?
Впрочем, когда я дома обедаю, то милости прошу и тебя, а в другие дни — здесь молодые люди обыкновенно обедают в трактире, но я советую тебе посылать за своим обедом: дома и покойнее и не рискуешь столкнуться бог
знает с
кем.
С
кем ни встретишься — поклон да пару слов, а с
кем и не кланяешься, так
знаешь,
кто он, куда и зачем идет, и у того в глазах написано: и я
знаю,
кто вы, куда и зачем идете.
Кто бы
узнал нашего провинциала в этом молодом человеке с изящными манерами, в щегольском костюме?
— Я не
знаю, как она родится, а
знаю, что выходит совсем готовая из головы, то есть когда обработается размышлением: тогда только она и хороша. Ну, а по-твоему, — начал, помолчав, Петр Иваныч, — за
кого же бы выдавать эти прекрасные существа?
— Я! про тех,
кого вы не
знаете, вы можете заключать что угодно; но меня — не грех ли вам подозревать в такой гнусности?
Кто же я в ваших глазах?
— Грех вам бояться этого, Александр Федорыч! Я люблю вас как родного; вот не
знаю, как Наденька; да она еще ребенок: что смыслит? где ей ценить людей! Я каждый день твержу ей: что это, мол, Александра Федорыча не видать, что не едет? и все поджидаю. Поверите ли, каждый день до пяти часов обедать не садилась, все думала: вот подъедет. Уж и Наденька говорит иногда: «Что это, maman,
кого вы ждете? мне кушать хочется, и графу, я думаю, тоже…»
Мы с Марьей Ивановной да с Наденькой были у него в манеже: я ведь, вы
знаете, сама за ней наблюдаю: уж
кто лучше матери усмотрит за дочерью? я сама занималась воспитанием и не хвастаясь скажу: дай бог всякому такую дочь!
— Как же так? Я лет пять его
знаю и все считал порядочным человеком, да и от
кого ни послышишь — все хвалят, а ты вдруг так уничтожил его.
— Хорошо; найдется другой, посторонний,
кто примет участие в моей горькой обиде. Вы только возьмите на себя труд поговорить с графом,
узнать условия…
— Не
знаю, лестна ли, это как
кто хочет, по мне все равно: я вообще о любви невысокого мнения — ты это
знаешь; мне хоть ее и не будь совсем… но что прочнее — так это правда.
— Не за что! нет, дядюшка, это уж из рук вон! Положим, граф… еще так… он не
знал… да и то нет! а она?
кто же после этого виноват? я?
— Не
знаю, — сказал Александр сердито. — Смейтесь, дядюшка: вы правы; я виноват один. Поверить людям, искать симпатии — в
ком? рассыпа́ть бисер — перед
кем! Кругом низость, слабодушие, мелочность, а я еще сохранил юношескую веру в добро, в доблесть, в постоянство…
— А оттого, что у этих зверей ты несколько лет сряду находил всегда радушный прием: положим, перед теми, от
кого эти люди добивались чего-нибудь, они хитрили, строили им козни, как ты говоришь; а в тебе им нечего было искать: что же заставило их зазывать тебя к себе, ласкать?.. Нехорошо, Александр!.. — прибавил серьезно Петр Иваныч. — Другой за одно это, если б и
знал за ними какие-нибудь грешки, так промолчал бы.
Она взяла его за руку и — опять полилась нежная, пламенная речь, мольбы, слезы. Он ни взглядом, ни словом, ни движением не обнаружил сочувствия, — стоял точно деревянный, переминаясь с ноги на ногу. Его хладнокровие вывело ее из себя. Посыпались угрозы и упреки.
Кто бы
узнал в ней кроткую, слабонервную женщину? Локоны у ней распустились, глаза горели лихорадочным блеском, щеки пылали, черты лица странно разложились. «Как она нехороша!» — думал Александр, глядя на нее с гримасой.
— Ты, Александр, хочешь притвориться покойным и равнодушным ко всему, а в твоих словах так и кипит досада: ты и говоришь как будто не словами, а слезами. Много желчи в тебе: ты не
знаешь, на
кого излить ее, потому что виноват только сам.
— Вы притворяетесь, Александр; вы чем-нибудь сильно огорчены и молчите. Прежде, бывало, вы находили,
кому поверить ваше горе; вы
знали, что всегда найдете утешение или, по крайней мере, сочувствие; а теперь разве у вас никого уж нет?
—
Кто ж тебя
знал! Видишь, ведь ты какой прыткий: я думал, что ты от этого будешь только снисходительнее к ним. Я вот
знаю их, да не возненавидел…
— Господи помилуй! что ж из этого будет? Все люди как люди, только ты один бог
знает на
кого похож! А мне-то бы радость какая! привел бы бог понянчить внучат. Право, женись на ней; ты ее полюбишь…
Долго сидели они, не
зная, что сказать друг другу. Неизвестно,
кто первый прервал бы молчание, если б они оставались еще вдвоем. Но вот в соседней комнате послышались торопливые шаги. Явился Александр.
— Я сейчас от них. Отчего отцу не согласиться? Напротив, он со слезами на глазах выслушал мое предложение; обнял меня и сказал, что теперь он может умереть спокойно: что он
знает,
кому вверяет счастье дочери… «Идите, говорит, только по следам вашего дядюшки!»
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда
узнала меж гостей // Того,
кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.