Неточные совпадения
С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черемухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое,
как зеркало; с другой — темно-синее,
как небо, которое отражалось в нем, и едва подернутое зыбью. А там нивы с волнующимися, разноцветными хлебами
шли амфитеатром и примыкали к темному лесу.
Как назвать Александра бесчувственным за то, что он решился на разлуку? Ему было двадцать лет. Жизнь от пелен ему улыбалась; мать лелеяла и баловала его,
как балуют единственное чадо; нянька все пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и не знать горя; профессоры твердили, что он
пойдет далеко, а по возвращении его домой ему улыбнулась дочь соседки. И старый кот, Васька, был к нему, кажется, ласковее, нежели к кому-нибудь в доме.
О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху,
как знают о какой-нибудь заразе, которая не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но что именно — он не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки — то голос
славы, то любви: все это приводило его в сладкий трепет.
А там,
как надо что достать в дороге, и
пойдешь все перерывать вверх дном!
Куда в хорошие люди
пойдешь, и надень, да не садись зря,
как ни попало, вон
как твоя тетка, словно нарочно, не сядет на пустой стул или диван, а так и норовит плюхнуть туда, где стоит шляпа или что-нибудь такое; намедни на тарелку с вареньем села — такого сраму наделала!
Иной, пока везет ему, и в церковь не заглянет, а
как придет невмочь — и
пойдет рублевые свечи ставить да нищих оделять: это большой грех.
— Что за наливка!
какой аромат
пошел! Этакой, матушка, у нас и по губернии-то не найдешь! — сказал он с выражением большого удовольствия.
Тут кстати Адуев вспомнил,
как, семнадцать лет назад, покойный брат и та же Анна Павловна отправляли его самого. Они, конечно, не могли ничего сделать для него в Петербурге, он сам нашел себе дорогу… но он вспомнил ее слезы при прощанье, ее благословения,
как матери, ее ласки, ее пироги и, наконец, ее последние слова: «Вот, когда вырастет Сашенька — тогда еще трехлетний ребенок, — может быть, и вы, братец, приласкаете его…» Тут Петр Иваныч встал и скорыми шагами
пошел в переднюю…
—
Как жаль, что вы не сказали мне давеча, дядюшка: я бы
пошел вместе с вами.
—
Как можно
послать такое письмо? — сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы сказать последнее прости! «Советую то, другое, третье»… он не глупее меня: он вышел вторым кандидатом.
Это прежде, бывало,
слава,
как женщина, ухаживала за всяким, а теперь, замечаешь ли? ее
как будто нет совсем, или она спряталась — да!
Петр Иваныч даст ему утром порядочный урок, Александр выслушает, смутится или глубоко задумается, а там поедет куда-нибудь на вечер и воротится сам не свой; дня три ходит
как шальной — и дядина теория
пойдет вся к черту.
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца,
как ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а там и
пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и сделает тебе того… а без состояния так еще хуже! есть, говорит, нечего!
Мать покидала и шарф и книгу и
шла одеваться. Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями,
как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя сказать — послушная, потому только, что не она, а мать слушалась ее; зато можно сказать, что она имела послушную мать.
«Да, твой, вечно твой», — прибавлял он. Впереди улыбалась
слава, и венок, думал он, сплетет ему Наденька и перевьет лавр миртами, а там… «Жизнь, жизнь,
как ты прекрасна! — восклицал он. — А дядя? Зачем смущает он мир души моей? Не демон ли это, посланный мне судьбою? Зачем отравляет он желчью все мое благо? не из зависти ли, что сердце его чуждо этим чистым радостям, или, может быть, из мрачного желания вредить… о, дальше, дальше от него!.. Он убьет, заразит своею ненавистью мою любящую душу, развратит ее…»
Александр не уснул целую ночь, не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний день; он все придумывал,
как говорить с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил, что дело
идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером на дачу, не приготовившись ни в чем; да и не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
«А! она хочет вознаградить меня за временную, невольную небрежность, — думал он, — не она, а я виноват:
как можно было так непростительно вести себя? этим только вооружишь против себя; чужой человек, новое знакомство… очень натурально, что она,
как хозяйка… А! вон выходит из-за куста с узенькой тропинки,
идет к решетке, тут остановится и будет ждать…»
И он задумал жестокий план мщения, мечтал о раскаянии, о том,
как он великодушно простит и даст наставление. Но к нему не
шлют человека и не несут повинной; он
как будто не существовал для них.
Он заговорил с матерью. Наденька ушла в сад. Мать вышла из комнаты, и Адуев бросился также в сад. Наденька, завидев его, встала со скамьи и
пошла не навстречу ему, а по круговой аллее, тихонько к дому,
как будто от него. Он ускорил шаги, и она тоже.
Не выдержал бедный Александр: приехал на третий день. Наденька была у решетки сада, когда он подъезжал. Он уж было обрадовался, но только что он стал приближаться к берегу, она,
как будто не видя его, повернулась и, сделав несколько косвенных шагов по дорожке, точно гуляет без цели,
пошла домой.
Наденька ушла в сад; граф не
пошел с ней. С некоторого времени и он и Наденька
как будто избегали друг друга при Александре. Он иногда застанет их в саду или в комнате одних, но потом они разойдутся и при нем уже не сходятся более. Новое, страшное открытие для Александра: знак, что они в заговоре.
Долго обдумывал он,
как приняться за дело, наконец выдумал что-то и
пошел к Любецким.
Александр молча поклонился и,
как тень, прошел дальше, к матери. Он
шел тихо, без прежней уверенности, с поникшей головой. Наденька села и продолжала играть, озираясь по временам беспокойно назад.
Я не понимаю этой глупости, которую, правду сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времен: сердиться на соперника! может ли быть что-нибудь бессмысленней — стереть его с лица земли! за что? за то, что он понравился!
как будто он виноват и
как будто от этого дела
пойдут лучше, если мы его накажем!
— Видишь ли? сам во всем кругом виноват, — примолвил Петр Иваныч, выслушав и сморщившись, — сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты бы мог все это проделать там, у себя, на озере, с теткой. Ну,
как можно так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает? Что, если твоя…
как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего,
слава богу! Она, верно, так умна, что на вопрос его о ваших отношениях сказала…
Вспомните о летах вашей молодости, — всхлипывая, говорил Александр, — ужели вы покойно и равнодушно могли бы перенести самое горькое оскорбление,
какое только судьба
посылает человеку?
Ему как-то нравилось играть роль страдальца. Он был тих, важен, туманен,
как человек, выдержавший, по его словам, удар судьбы, — говорил о высоких страданиях, о святых, возвышенных чувствах, смятых и втоптанных в грязь — «и кем? — прибавлял он, — девчонкой, кокеткой и презренным развратником, мишурным львом. Неужели судьба
послала меня в мир для того, чтоб все, что было во мне высокого, принести в жертву ничтожеству?»
— А! издевается! Не с тех ли пор ты разлюбил Крылова,
как увидел у него свой портрет! A propos! знаешь ли, что твоя будущая
слава, твое бессмертие у меня в кармане? но я желал бы лучше, чтоб там были твои деньги: это вернее.
— Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и
пошла бы играть с вами с обоими в дураки. А теперь… да ты мне взбеси только Суркова: уж я знаю его,
как свои пять пальцев. Он,
как увидит, что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а мне это только и нужно… Слушай, Александр, это очень важно для меня: если ты это сделаешь — помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе? они — твои: только пьедестал ты сам купи.
Ему уж не хотелось уезжать. Досада его прошла от брошенного Юлиею ласкового слова на прощанье. Но все видели, что он раскланивался: надо было поневоле уходить, и он ушел, оглядываясь
как собачонка, которая
пошла было вслед за своим господином, но которую гонят назад.
«
Как весело,
как приятно гулять одному! — думал он, —
пойти — куда хочется, остановиться, прочитать вывеску, заглянуть в окно магазина, зайти туда, сюда… очень, очень хорошо! Свобода — великое благо! Да! именно: свобода в обширном, высоком смысле значит — гулять одному!»
Один служит отлично, пользуется почетом, известностью,
как хороший администратор; другой обзавелся семьей и предпочитает тихую жизнь всем суетным благам мира, никому не завидуя, ничего не желая; третий… да что? все, все как-то пристроились, основались и
идут по своему ясному и угаданному пути.
Александр думал, думал и решился на время прекратить свои прогулки, бог знает с
какою целью, он и сам не знал этого, и не ходил ловить рыбу целую неделю. И Костяков не ходил. Наконец
пошли.
«Что ж за важность, — думал он, идучи за ней, — что я
пойду? ведь я так только… взгляну,
как у них там, в беседке… отец звал же меня; ведь я мог бы
идти прямо и открыто… но я далек от соблазна, ей-богу, далек, и докажу это: вот нарочно пришел сказать, что еду… хотя и не еду никуда!
Видишь, ведь
каким тихеньким прикинулся!
слава богу, что спохватился вовремя…
— Провести вечер с удовольствием! Да знаете что: пойдемте в баню, славно проведем! Я всякий раз,
как соскучусь,
иду туда — и любо;
пойдешь часов в шесть, а выйдешь в двенадцать, и погреешься, и тело почешешь, а иногда и знакомство приятное сведешь: придет духовное лицо, либо купец, либо офицер; заведут речь о торговле, что ли, или о преставлении света… и не вышел бы! а всего по шести гривен с человека! Не знают, где вечер провести!
Артист поднял смычок и — все мгновенно смолкло. Заколебавшаяся толпа слилась опять в одно неподвижное тело. Потекли другие звуки, величавые, торжественные; от этих звуков спина слушателя выпрямлялась, голова поднималась, нос вздергивался выше: они пробуждали в сердце гордость, рождали мечты о
славе. Оркестр начал глухо вторить,
как будто отдаленный гул толпы,
как народная молва…
— Что же это значит?
как это назвать: сколько раз я писала к вам, звала к себе, вы не
шли, наконец перестали отвечать на записки.
— Ух! гора с плеч,
слава богу! — сказал Петр Иваныч, когда Александр уехал, —
как будто и пояснице легче стало!
— А я было думала, не
пойти ли нам после завтрака до рощи, навстречу ему; как-нибудь бы дотащились; да вон ведь грязь
какая вдруг сделалась.
Александр молча подал ему руку. Антон Иваныч
пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню здороваться с барином. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и учил, кому
как здороваться: кому поцеловать у барина руку, кому плечо, кому только полу платья, и что говорить при этом. Одного парня совсем прогнал, сказав ему: «Ты поди прежде рожу вымой да нос утри».
— После,
как откушают чай, — продолжал Евсей, оробев, — в должность
пойдут, а я за сапоги: целое утро чищу, всё перечищу, иные раза по три; вечером снимут — опять вычищу.
Как, сударыня, не смотрел: да я ни у одного из господ таких сапог не видывал. У Петра Иваныча хуже вычищены, даром что трое лакеев.
— Ты знаешь, Лиза, — сказал он, —
какую роль я играю в службе: я считаюсь самым дельным чиновником в министерстве. Нынешний год буду представлен в тайные советники и, конечно, получу. Не думай, чтоб карьера моя кончилась этим: я могу еще
идти вперед… и
пошел бы…
— Слушай еще. Тебе известно, что я расчелся со своими компаньонами и завод принадлежит мне одному. Он приносит мне до сорока тысяч чистого барыша, без всяких хлопот. Он
идет как заведенная машина.