Неточные совпадения
— Ты думаешь,
там тебе такое же житье будет,
как здесь?
С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черемухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое,
как зеркало; с другой — темно-синее,
как небо, которое отражалось в нем, и едва подернутое зыбью. А
там нивы с волнующимися, разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к темному лесу.
О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху,
как знают о какой-нибудь заразе, которая не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но что именно — он не знал.
Там мелькали обольстительные призраки, но он не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки — то голос славы, то любви: все это приводило его в сладкий трепет.
А
там,
как надо что достать в дороге, и пойдешь все перерывать вверх дном!
— Вот до чего договорились, — перервал он, — велите скорей подавать что
там у вас есть: яичница, что ли? Забыть вас!
Как могли вы подумать? Бог накажет меня…
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то,
как не вас? Много ли у нас таких,
как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а
как, думаю, не поехать?.. что она
там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
— Этакого молодца взаперти держать! Дайте-ка ему волю, он расправит крылышки, да вот
каких чудес наделает: нахватает
там чинов!
Петр Иванович Адуев, дядя нашего героя, так же
как и этот, двадцати лет был отправлен в Петербург старшим своим братом, отцом Александра, и жил
там безвыездно семнадцать лет. Он не переписывался с родными после смерти брата, и Анна Павловна ничего не знала о нем с тех пор,
как он продал свое небольшое имение, бывшее недалеко от ее деревни.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай,
как хочешь. Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас
там свой взгляд на жизнь:
как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не делают…
как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Я предупрежу тебя, что хорошо, по моему мнению, что дурно, а
там,
как хочешь…
— Полно!
какая тут добродетель. От скуки
там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь, только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время да дай взглянуть на тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья не пожалеем это нам здесь ровно ничего не стоит…» Препротивная добродетель!
— Я смотрю с настоящей — и тебе тоже советую: в дураках не будешь. С твоими понятиями жизнь хороша
там, в провинции, где ее не ведают, —
там и не люди живут, а ангелы: вот Заезжалов — святой человек, тетушка твоя — возвышенная, чувствительная душа, Софья, я думаю, такая же дура,
как и тетушка, да еще…
—
Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы
там рвали вместе желтые цветы… Нет, так дела не делаются. Ну, так ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент: я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в том и в другом, так же точно,
как и не быть. Если нет его, так ремесленник так и называется ремесленник, а не творец, и поэт без творчества уж не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом не читали в университете? Чему же вы
там учились?..
— Да, нехорошо: набело не может писать. Ну, пусть пока переписывает отпуски, а
там,
как привыкнет немного, займите его исполнением бумаг; может быть, он годится: он учился в университете.
— Держи карман! Я его знаю: за ним пропадает моих сто рублей с тех пор,
как я
там служил. Он у всех берет. Теперь, если попросит, ты скажи ему, что я прошу его вспомнить мой должок — отстанет! а к столоначальнику не ходи.
— А ты думал, что
там около тебя ангелы сидят! Искренние излияния, особенное влечение!
Как, кажется, не подумать о том прежде: не мерзавцы ли какие-нибудь около? Напрасно ты приезжал! — сказал он, — право, напрасно!
Петр Иваныч даст ему утром порядочный урок, Александр выслушает, смутится или глубоко задумается, а
там поедет куда-нибудь на вечер и воротится сам не свой; дня три ходит
как шальной — и дядина теория пойдет вся к черту.
—
Как так? В твои лета не ужинать, когда можно! Да ты, я вижу, не шутя привыкаешь к здешнему порядку, даже уж слишком. Что ж,
там все прилично было? туалет, освещение…
Иван Иваныч и ему с почтением начал подносить свою табакерку, предчувствуя, что он, подобно множеству других, послужив,
как он говаривал, без году неделю, обгонит его, сядет ему на шею и махнет в начальники отделения, а
там, чего доброго, и в вице-директоры,
как вон тот, или в директоры,
как этот, а начинали свою служебную школу и тот и этот под его руководством.
— Мудрено! с Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать дня три,
как помешанный, вешаться всем на шею — только, ради бога, не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить
там весь этот пар и проделать все проделки с Евсеем, чтобы никто не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж другого, поцелуя например…
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца,
как ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а
там и пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а
там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и сделает тебе того… а без состояния так еще хуже! есть, говорит, нечего!
— А тебе — двадцать три: ну, брат, она в двадцать три раза умнее тебя. Она,
как я вижу, понимает дело: с тобою она пошалит, пококетничает, время проведет весело, а
там… есть между этими девчонками преумные! Ну, так ты не женишься. Я думал, ты хочешь это как-нибудь поскорее повернуть, да тайком. В твои лета эти глупости так проворно делаются, что не успеешь и помешать; а то через год! до тех пор она еще надует тебя…
Через час завидел он обетованный уголок, встал в лодке и устремил взоры вдаль. Сначала глаза его отуманились страхом и беспокойством, которое перешло в сомнение. Потом вдруг лицо озарилось светом радости,
как солнечным блеском. Он отличил у решетки сада знакомое платье; вот
там его узнали, махнули платком. Его ждут, может быть, давно. У него подошвы
как будто загорелись от нетерпения.
Тут повар пришел: с ним с час толковала;
там почитала «Mémoires du diable [«Воспоминания беса» (1837–1838) — авантюрный роман французского писателя Фредерика Сулье (1800–1847)]»… ах,
какой приятный автор Сулье!
как мило описывает!
Там соседка Марья Ивановна зашла с мужем: так я и не видала,
как прошло утро, гляжу, уж и четвертый час и обедать пора!..
А
там откуда ни возьмется поздний ветерок, пронесется над сонными водами, но не сможет разбудить их, а только зарябит поверхность и повеет прохладой на Наденьку и Александра или принесет им звук дальней песни — и снова все смолкнет, и опять Нева неподвижна,
как спящий человек, который при легком шуме откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет; и сон пуще сомкнет его отяжелевшие веки.
«Да, твой, вечно твой», — прибавлял он. Впереди улыбалась слава, и венок, думал он, сплетет ему Наденька и перевьет лавр миртами, а
там… «Жизнь, жизнь,
как ты прекрасна! — восклицал он. — А дядя? Зачем смущает он мир души моей? Не демон ли это, посланный мне судьбою? Зачем отравляет он желчью все мое благо? не из зависти ли, что сердце его чуждо этим чистым радостям, или, может быть, из мрачного желания вредить… о, дальше, дальше от него!.. Он убьет, заразит своею ненавистью мою любящую душу, развратит ее…»
— Вот то-то молодые люди! все ничего, все до поры до времени, а
там и спохватятся,
как время уйдет! Что ж вам, ломит, что ли, ноет или режет?
Он застал ее с матерью.
Там было человека два из города, соседка Марья Ивановна и неизбежный граф. Мучения Александра были невыносимы. Опять прошел целый день в пустых, ничтожных разговорах.
Как надоели ему гости! Они говорили покойно о всяком вздоре, рассуждали, шутили, смеялись.
—
Какое горе? Дома у тебя все обстоит благополучно: это я знаю из писем, которыми матушка твоя угощает меня ежемесячно; в службе уж ничего не может быть хуже того, что было; подчиненного на шею посадили: это последнее дело. Ты говоришь, что ты здоров, денег не потерял, не проиграл… вот что важно, а с прочим со всем легко справиться;
там следует вздор, любовь, я думаю…
— Видишь ли? сам во всем кругом виноват, — примолвил Петр Иваныч, выслушав и сморщившись, — сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты бы мог все это проделать
там, у себя, на озере, с теткой. Ну,
как можно так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает? Что, если твоя…
как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего, слава богу! Она, верно, так умна, что на вопрос его о ваших отношениях сказала…
— Без всякого сомнения. Неужели ты воображаешь, что она расскажет,
как вы
там в саду сбирали желтые цветы?
Какая простота!
Там она знала,
как обойтись с оскорбленным сердцем.
— Ну, хорошо; возьмем несветские. Я уж доказывал тебе, не знаю только, доказал ли, что к своей этой…
как ее? Сашеньке, что ли? ты был несправедлив. Ты полтора года был у них в доме
как свой: жил
там с утра до вечера, да еще был любим этой презренной девчонкой,
как ты ее называешь. Кажется, это не презрения заслуживает…
Он дал себе слово строго смотреть за собой и при первом случае уничтожить дядю: доказать ему, что никакая опытность не заменит того, что вложено свыше; что
как он, Петр Иваныч,
там себе ни проповедуй, а с этой минуты не сбудется ни одно из его холодных, методических предсказаний.
Александр привязался к труду,
как привязываются к последней надежде. «За этим, — говорил он тетке, — ведь уж нет ничего:
там голая степь, без воды, без зелени, мрак, пустыня, — что тогда будет жизнь? хоть в гроб ложись!» И он работал неутомимо.
— Нечего делать; я выслушаю, — сказал Петр Иваныч со вздохом, — только с условием, во-первых, не после обеда вскоре читать, а то я за себя не ручаюсь, что не засну. Этого, Александр, на свой счет не принимай; что бы ни читали после обеда, а меня всегда клонит сон; а во-вторых, если это что-нибудь дельное, то я скажу свое мнение, а нет — я буду только молчать, а вы
там как себе хотите.
— А! издевается! Не с тех ли пор ты разлюбил Крылова,
как увидел у него свой портрет! A propos! знаешь ли, что твоя будущая слава, твое бессмертие у меня в кармане? но я желал бы лучше, чтоб
там были твои деньги: это вернее.
Оба стали смотреть,
как она загорится, Петр Иваныч, по-видимому, с удовольствием, Александр с грустью, почти со слезами. Вот верхний лист зашевелился и поднялся,
как будто невидимая рука перевертывала его; края его загнулись, он почернел, потом скоробился и вдруг вспыхнул; за ним быстро вспыхнул другой, третий, а
там вдруг несколько поднялись и загорелись кучей, но следующая под ними страница еще белелась и через две секунды тоже начала чернеть по краям.
— Экой
какой! Ну, слушай: Сурков мне раза два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги. Я сейчас догадался, что это значит, только с
какой стороны ветер дует — не мог угадать. Я допытываться, зачем деньги? Он мялся, мялся, наконец сказал, что хочет отделать себе квартиру на Литейной. Я припоминать, что бы такое было на Литейной, — и вспомнил, что Тафаева живет
там же и прямехонько против того места, которое он выбрал. Уж и задаток дал. Беда грозит неминучая, если… не поможешь ты. Теперь догадался?
—
Там, где точно есть нелепости, ты их делаешь очень важно, а где дело просто и естественно — это у тебя нелепости. Что ж тут нелепого? Разбери,
как нелепа сама любовь: игра крови, самолюбие… Да что толковать с тобой: ведь ты все еще веришь в неизбежное назначение кого любить, в симпатию душ!
— Но Сурков, вероятно,
там и не по средам бывает: в среду я ему помешаю, а в другие дни
как?
— Видишь ведь,
как лжет от злости, думал я, — продолжал Петр Иваныч, поглядывая на племянника, — станет Александр сидеть
там с утра до вечера! об этом я его не просил; так ли?
Александр сидел
как будто в забытьи и все смотрел себе на колени. Наконец поднял голову, осмотрелся — никого нет. Он перевел дух, посмотрел на часы — четыре. Он поспешно взял шляпу, махнул рукой в ту сторону, куда ушел дядя, и тихонько, на цыпочках, оглядываясь во все стороны, добрался до передней,
там взял шинель в руки, опрометью бросился бежать с лестницы и уехал к Тафаевой.
Еще и теперь помню:
там консул этот —
как его… ну, черт с ним!
Ну, вот хоть зарежь меня, а я говорю, что вон и этот, и тот, все эти чиновные и умные люди, ни один не скажет,
какой это консул
там… или в котором году были олимпийские игры, стало быть, учат так… потому что порядок такой! чтоб по глазам только было видно, что учился.
Женщины страх
как любят женить мужчин; иногда они и видят, что брак как-то не клеится и не должен бы клеиться, но всячески помогают делу. Им лишь бы устроить свадьбу, а
там новобрачные
как себе хотят. Бог знает, из чего они хлопочут.
А
как счастлив бывал он в этой комнате некогда! он был не один: около него присутствовал тогда прекрасный призрак и осенял его днем за заботливым трудом, ночью бодрствовал над его изголовьем.
Там жили с ним тогда мечты, будущее было одето туманом, но не тяжелым, предвещающим ненастье, а утренним, скрывающим светлую зарю. За тем туманом таилось что-то, вероятно — счастье… А теперь? не только его комната, для него опустел целый мир, и в нем самом холод, тоска…
Вглядываясь в жизнь, вопрошая сердце, голову, он с ужасом видел, что ни
там, ни сям не осталось ни одной мечты, ни одной розовой надежды: все уже было назади; туман рассеялся; перед ним разостлалась,
как степь, голая действительность. Боже!
какое необозримое пространство!
какой скучный, безотрадный вид! Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастья нет: все химера — а живи!