Неточные совпадения
— Но ведь
я… совершенство, cousin? Вы
мне третьего дня сказали и даже собрались доказать, если б
я только захотела
слушать…
—
Послушайте, monsieur Чацкий, — остановила она, — скажите
мне по крайней мере отчего
я гибну? Оттого что не понимаю новой жизни, не… не поддаюсь… как вы это называете… развитию? Это ваше любимое слово. Но вы достигли этого развития, да? а
я всякий день слышу, что вы скучаете… вы иногда наводите на всех скуку…
—
Послушай, Райский, сколько
я тут понимаю, надо тебе бросить прежде не живопись, а Софью, и не делать романов, если хочешь писать их… Лучше пиши по утрам роман, а вечером играй в карты: по маленькой, в коммерческую… это не раздражает…
—
Послушай, Борис, — начал он, — к чему ты готовишь себя,
я давно хотел спросить тебя?
— А ты
послушай: ведь это все твое;
я твой староста… — говорила она. Но он зевал, смотрел, какие это птицы прячутся в рожь, как летают стрекозы, срывал васильки и пристально разглядывал мужиков, еще пристальнее
слушал деревенскую тишину, смотрел на синее небо, каким оно далеким кажется здесь.
—
Послушай, что
я хотела тебя спросить, — сказала однажды бабушка, — зачем ты опять в школу поступил?
—
Я думаю — да, потому что сначала все
слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», [Прелестно, браво (фр.).] а когда кончила — все закричали в один голос, окружили
меня… Но
я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений:
я обернулась, только лишь кончила, к нему… Он протянул
мне руку, и
я…
Вот
послушайте, — обратилась она к папа, — что говорит ваша дочь… как вам нравится это признание!..» Он, бедный, был смущен и жалок больше
меня и смотрел вниз;
я знала, что он один не сердится, а
мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда…
— Пусть
я смешон с своими надеждами на «генеральство», — продолжал он, не
слушая ее, горячо и нежно, — но, однако ж, чего-нибудь да стою
я в ваших глазах — не правда ли?
— Что же, cousin, чему
я должна верить: им ли? — она указала на предков, — или, бросив все, не
слушая никого, вмешаться в толпу и жить «новою жизнью»?
— А в школе, — продолжал Козлов, не
слушая его, — защищал от забияк и сам во все время оттаскал
меня за волосы… всего два раза…
— Что
мне за дело? — сказал Райский, порываясь от нее прочь, —
я и
слушать не стану…
—
Я так и знала; уж
я уговаривала, уговаривала бабушку — и
слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нил Андреич, княгиня, Василий Андреич присылали поздравить с приездом…
— Приятно! — возразила бабушка, —
слушать тошно! Пришел бы ко
мне об эту пору:
я бы ему дала обед! Нет, Борис Павлович: ты живи, как люди живут, побудь с нами дома, кушай, гуляй, с подозрительными людьми не водись, смотри, как
я распоряжаюсь имением, побрани, если что-нибудь не так…
— Приятно
слушать: очень, очень умно —
я ловлю каждое слово! — сказала Крицкая, которая все ловила взгляд Райского, но напрасно.
— Ну, как хочешь, а
я держать тебя не стану,
я не хочу уголовного дела в доме. Шутка ли, что попадется под руку, тем сплеча и бьет! Ведь
я говорила тебе: не женись, а ты все свое, не
послушал — и вот!
— И
я ему тоже говорила! — заметила Татьяна Марковна, — да нынче бабушек не
слушают. Нехорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу: уважил бы старика. А то он не простит.
Я велю вычистить и вымыть коляску…
—
Послушайте, братец, — отвечала она, — вы не думайте, что
я дитя, потому что люблю птиц, цветы:
я и дело делаю.
— Перестаньте, ради Бога:
я и
слушать не хочу!
—
Послушайте, — сказал Марк, —
мне есть хочется: у Леонтья ничего нет. Не поможете ли вы
мне осадить какой-нибудь трактир?
— Да, пожалуйста.
Послушайте, Вера,
мне хотелось бы так много сказать вам…
— Нет,
я не играю, а
слушать… Где же здесь музыка?
—
Послушайте, Вера, вы… боитесь
меня? — спросил он.
—
Послушайте, Вера: дайте
мне комнату здесь в доме — мы будем вместе читать, учиться… хотите учиться?
—
Послушай, душечка, поди сюда, что
я тебе скажу, — заговорила она ласково и немного медлила, как будто не решалась говорить.
— А ты не
слушай его: он там насмотрелся на каких-нибудь англичанок да полячек! те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и верхом скачут на лошадях. Этого, что ли, братец хочет? Вот постой,
я поговорю с ним…
— Это не беда: Николай Андреич прекрасный, добрый — и шалун такой же резвый, как ты, а ты у
меня скромница, лишнего ни себе, ни ему не позволишь. Куда бы вы ни забежали вдвоем, что бы ни затеяли,
я знаю, что он тебе не скажет непутного, а ты и
слушать не станешь…
—
Я спрашиваю вас: к добру или к худу! А
послушаешь: «Все старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, — дай волю, они бы и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот ведь к чему все клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.
— Да-с,
я так полагаю: желал бы знать ваше мнение… — сказал помещик, подсаживаясь поближе к Райскому, — мы век свой в деревне, ничего не знаем, поэтому и лестно
послушать просвещенного человека…
—
Послушайте, брат: не играете ли вы со
мной в какую-то тонкую игру?
—
Послушай, Вера, есть еще выход из моего положения, — заговорил он горячо, —
я боялся намекнуть на него — ты так строга: дай
мне страсть! ты можешь это сделать.
— Какой вздор вы говорите — тошно
слушать! — сказала она, вдруг обернувшись к нему и взяв его за руки. — Ну кто его оскорбляет? Что вы
мне мораль читаете! Леонтий не жалуется, ничего не говорит…
Я ему отдала всю жизнь, пожертвовала собой: ему покойно, больше ничего не надо, а мне-то каково без любви! Какая бы другая связалась с ним!..
— Тебе все смешно! — сказала она, —
послушай, — строго прибавила потом, — ты там с Савельем и с Мариной, с Полиной Карповной или с Ульяной Андреевной сочиняй какие хочешь стихи или комедии, а с ней не смей! Тебе — комедия, а
мне трагедия!
— Нет, не всегда… Ей и в голову не пришло бы следить.
Послушайте, «раб мой», — полунасмешливо продолжала она, — без всяких уверток скажите, вы сообщили ей ваши догадки обо
мне, то есть о любви, о синем письме?
—
Послушайте, — сказала она серьезно, — покой бабушки
мне дорог, дороже, нежели, может быть, она думает…
— Слава Богу! благодарю вас, что вы
мне это передали! Теперь
послушайте, что
я вам скажу, и исполните слепо. Подите к ней и разрушьте в ней всякие догадки о любви, об экстазе, всё, всё. Вам это не трудно сделать — и вы сделаете, если любите
меня.
— Бабушка! за что вы мучили
меня целую неделю, заставивши
слушать такую глупую книгу? — спросила она, держась за дверь, и, не дождавшись ответа, перешагнула, как кошка, вон.
— Пока вы там читали —
я все
слушал: ах, как поет, как поет, — пойдемте! — говорил он.
—
Послушайте, скажите, отчего вы стали не такие… с некоторых пор дичитесь
меня, не ходите одни со
мной!..
—
Я не хочу, не пойду… вы дерзкий! забываетесь… — говорила она, стараясь нейти за ним и вырывая у него руку, и против воли шла. — Что вы делаете, как смеете! Пустите,
я закричу!.. Не хочу
слушать вашего соловья!
—
Я уйду: вы что-то опять страшное хотите сказать, как в роще… Пустите! — говорила шепотом Марфенька и дрожала, и рука ее дрожала. — Уйду, не стану
слушать,
я скажу бабушке все…
— Если хотите, расстанемтесь, вот теперь же… — уныло говорил он. —
Я знаю, что будет со
мной:
я попрошусь куда-нибудь в другое место, уеду в Петербург, на край света, если
мне скажут это — не Татьяна Марковна, не маменька моя — они, пожалуй, наскажут, но
я их не
послушаю, — а если скажете вы.
Я сейчас же с этого места уйду и никогда не ворочусь сюда!
Я знаю, что уж любить больше в жизни никогда не буду… ей-богу, не буду… Марфа Васильевна!
— Это все не то будет.
Я уж виновата перед ней, что
слушала вас, расплакалась. Она огорчится, не простит
мне никогда, — а все вы…
— Не вас бы следовало, а его напугать! — заметила Татьяна Марковна, — вы уж не погневайтесь, а
я пожурю Николая Андреича.
Послушайте, помолчите —
я его постращаю. Каков затейник!
— Сядьте, Николай Андреич, да
послушайте, что
я вам скажу, — серьезно заговорила она.
—
Послушайте, не шутите со
мной, — сказал он в тревоге, — если это шутка, так она жестока. Шутите вы, Татьяна Марковна, или нет?
—
Я будто, бабушка…
Послушай, Верочка, какой сон!
Слушайте, говорят вам, Николай Андреич, что вы не посидите!.. На дворе будто ночь лунная, светлая, так пахнет цветами, птицы поют…
—
Послушайте, Вера,
я не Райский, — продолжал он, встав со скамьи. — Вы женщина, и еще не женщина, а почка, вас еще надо развернуть, обратить в женщину. Тогда вы узнаете много тайн, которых и не снится девичьим головам и которых растолковать нельзя: они доступны только опыту…
Я зову вас на опыт, указываю, где жизнь и в чем жизнь, а вы остановились на пороге и уперлись. Обещали так много, а идете вперед так туго — и еще учить хотите. А главное — не верите!
— Что? разве вам не сказали? Ушла коза-то!
Я обрадовался, когда услыхал, шел поздравить его, гляжу — а на нем лица нет! Глаза помутились, никого не узнаёт. Чуть горячка не сделалась, теперь, кажется, проходит. Чем бы плакать от радости, урод убивается горем!
Я лекаря было привел, он прогнал, а сам ходит, как шальной… Теперь он спит, не мешайте.
Я уйду домой, а вы останьтесь, чтоб он чего не натворил над собой в припадке тупоумной меланхолии. Никого не
слушает —
я уж хотел побить его…
Новостей много,
слушай только… Поздравь
меня: геморрой наконец у
меня открылся! Мы с доктором так обрадовались, что бросились друг другу в объятия и чуть не зарыдали оба. Понимаешь ли ты важность этого исхода? на воды не надо ехать! Пояснице легче, а к животу
я прикладываю холодные компрессы; у
меня, ведь ты знаешь — pletora abdominalis…» [полнокровие в системе воротной вены (лат.).]