Неточные совпадения
Между тем писать выучился Райский быстро,
читал со страстью историю, эпопею, роман, басню, выпрашивал, где мог,
книги, но с фактами, а умозрений не любил, как вообще всего, что увлекало его из мира фантазии
в мир действительный.
Так было до воскресенья. А
в воскресенье Райский поехал домой, нашел
в шкафе «Освобожденный Иерусалим»
в переводе Москотильникова, и забыл об угрозе, и не тронулся с дивана, наскоро пообедал, опять лег
читать до темноты. А
в понедельник утром унес
книгу в училище и тайком, торопливо и с жадностью, дочитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.
Он сжимался
в комок и
читал жадно, почти не переводя духа, но внутренно разрываясь от волнения, и вдруг
в неистовстве бросал
книгу и бегал как потерянный, когда храбрый Ринальд или,
в романе мадам Коттен, Малек-Адель изнывали у ног волшебницы.
А что он
читал там, какие
книги,
в это не входили, и бабушка отдала ему ключи от отцовской библиотеки
в старом доме, куда он запирался,
читая попеременно то Спинозу, то роман Коттен, то св. Августина, а завтра вытащит Вольтера или Парни, даже Боккачио.
То писал он стихи и
читал громко, упиваясь музыкой их, то рисовал опять берег и плавал
в трепете,
в неге: чего-то ждал впереди — не знал чего, но вздрагивал страстно, как будто предчувствуя какие-то исполинские, роскошные наслаждения, видя тот мир, где все слышатся звуки, где все носятся картины, где плещет, играет, бьется другая, заманчивая жизнь, как
в тех
книгах, а не та, которая окружает его…
— Я всегда прежде посмотрю, — продолжала она смелее, — и если печальный конец
в книге — я не стану
читать. Вон «Басурмана» начала, да Верочка сказала, что жениха казнили, я и бросила.
Прочими
книгами в старом доме одно время заведовала Вера, то есть брала, что ей нравилось,
читала или не
читала, и ставила опять на свое место. Но все-таки до
книг дотрогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамасленнее, тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку к Райскому, и он поручил передать
книги на попечение Леонтия.
— Ну, ты ее заступница! Уважает, это правда, а думает свое, значит, не верит мне: бабушка-де стара, глупа, а мы молоды, — лучше понимаем, много учились, все знаем, все
читаем. Как бы она не ошиблась… Не все
в книгах написано!
— А еще — вы следите за мной исподтишка: вы раньше всех встаете и ждете моего пробуждения, когда я отдерну у себя занавеску, открою окно. Потом, только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдения и следите, куда я пойду, какую дорожку выберу
в саду, где сяду, какую
книгу читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу… Потом встречаетесь со мною…
— И! нет, какой характер! Не глупа, училась хорошо,
читает много
книг и приодеться любит. Поп-то не бедный: своя земля есть. Михайло Иваныч, помещик, любит его, — у него там полная чаша! Хлеба, всякого добра — вволю; лошадей ему подарил, экипаж, даже деревьями из оранжерей комнаты у него убирает. Поп умный, из молодых — только уж очень по-светски ведет себя: привык там
в помещичьем кругу. Даже французские книжки
читает и покуривает — это уж и не пристало бы к рясе…
С Райским говорила о литературе; он заметил из ее разговоров, что она должна была много
читать, стал завлекать ее дальше
в разговор, они
читали некоторые
книги вместе, но непостоянно.
«Что она делает? — вертелось у бабушки
в голове, —
читать не
читает — у ней там нет
книг (бабушка это уже знала), разве пишет: бумага и чернильница есть».
Она вытащила из сундука, из-под хлама
книгу и положила у себя на столе, подле рабочего ящика. За обедом она изъявила обеим сестрам желание, чтоб они
читали ей вслух попеременно, по вечерам, особенно
в дурную погоду, так как глаза у ней плохи и сама она
читать не может.
— Что это за
книга? — спросил Райский вечером. Потом взял, посмотрел и засмеялся. — Вы лучше «Сонник» купите да
читайте! Какую старину выкопали! Это вы, бабушка, должно быть,
читали, когда были влюблены
в Тита Никоныча…
Вон я хотела остеречь их моралью — и даже нравоучительную
книгу в подмогу взяла: целую неделю читали-читали, и только кончили, а они
в ту же минуту почти все это и проделали
в саду, что
в книге написано!..
— Кстати о яблоках:
в благодарность за подарок я вам принесу
книг. Вы любите
читать?
— Вера Васильевна! — сказал он, глядя на нее
в смущении. — Борис Павлович, — начал он, продолжая глядеть на нее, — ты знаешь, кто еще
читал твои
книги и помогал мне разбирать их!..
— Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что спросить, — начал он равнодушным голосом, — сегодня Леонтий упомянул, что ты
читала книги в моей библиотеке, а ты никогда ни слова мне о них не говорила. Правда это?
— Я бы не смел останавливать вас, — заметил он, — но один врач — он живет
в Дюссельдорфе, что близ Рейна… я забыл его фамилию — теперь я
читаю его
книгу и, если угодно, могу доставить вам… Он предлагает отменные гигиенические правила… Он советует…
В область мысли, знания она вступила так же недоверчивым и осторожным шагом, как была осторожна и скупа
в симпатиях.
Читала она
книги в библиотеке старого дома, сначала от скуки, без выбора и системы, доставая с полки что попадется, потом из любопытства, наконец некоторые с увлечением.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их
читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не
читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, //
Читал,
читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; //
В том совести,
в том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
В эти горькие, тяжелые минуты развертывал он
книгу и
читал жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше страданий и несчастий.
С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он не мог убедить помещиков
в том, что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан так, чтобы, идя за плугом, мог
читать в то же время
книгу о громовых отводах.