Неточные совпадения
— Да, это mauvais genre! [дурной тон! (фр.)] Ведь при вас даже неловко
сказать «мужик» или «баба», да еще беременная… Ведь «
хороший тон» не велит человеку быть самим собой… Надо стереть с себя все свое и походить на всех!
— Учи, батюшка, —
сказал он, — пока они спят. Никто не увидит, а завтра будешь знать
лучше их: что они в самом деле обижают тебя, сироту!
Искусства дались ему
лучше наук. Правда, он и тут затеял пустяки: учитель недели на две посадил весь класс рисовать зрачки, а он не утерпел, приделал к зрачку нос и даже начал было тушевать усы, но учитель застал его и сначала дернул за вихор, потом, вглядевшись,
сказал...
— А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна, —
сказала она, глядя на него через очки. — Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а все
лучше бревна.
— Это мы с бабушкой на ярмарке купили, —
сказала она, приподняв еще немного юбку, чтоб он
лучше мог разглядеть башмак. — А у Верочки лиловые, — прибавила она. — Она любит этот цвет. Что же вам к обеду: вы еще не
сказали?
— Да. Она умная, добрая, она все знает. Она
лучше всех здесь и в целом свете! — с одушевлением
сказала она.
Там, на родине, Райский, с помощью бабушки и нескольких знакомых, устроили его на квартире, и только уладились все эти внешние обстоятельства, Леонтий принялся за свое дело, с усердием и терпением вола и осла вместе, и ушел опять в свою или
лучше сказать чужую, минувшую жизнь.
— Как вы возмужали и…
похорошели! —
сказала она, и глаза у нее загорелись от удовольствия.
— Поди ты с своей Лукрецией! — небрежно
сказала она, — с кем он там меня не сравнивает? Я — и Клеопатра, и какая-то Постумия, и Лавиния, и Корнелия, еще матрона… Ты
лучше книги бери, когда дарят! Борис Павлович подарит мне…
«Бабушка велела, чтоб ужин был
хороший — вот что у меня на душе: как я ему
скажу это!..» — подумала она.
— Что вы! Я только говорю, что он
лучше всех здесь: это все
скажут… Губернатор его очень любит и никогда не посылает на следствия: «Что, говорит, ему грязниться там, разбирать убийства да воровства — нравственность испортится! Пусть, говорит, побудет при мне!..» Он теперь при нем, и когда не у нас, там обедает, танцует, играет…
— Обрейте бороду! —
сказала она, — вы будете еще
лучше. Кто это выдумал такую нелепую моду — бороды носить? У мужиков переняли! Ужели в Петербурге все с бородами ходят?
— Вы, верно, привезли
хороших сигар из Петербурга: дайте мне одну, —
сказал он без церемонии.
— Вон там подальше
лучше бы: от фруктового сада или с обрыва, —
сказал Марк. — Там деревья, не видать, а здесь, пожалуй, собак встревожишь, да далеко обходить! Я все там хожу…
Тайна уменья жить — только тайна длить эти периоды, или,
лучше сказать, не тайна, а дар, невольный, бессознательный.
На него, по обыкновению, уже делала впечатление эта новая красота, или,
лучше сказать, новый род красоты, не похожий на красоту ни Беловодовой, ни Марфеньки.
— Вы
лучше скажите, отчего в телеге спите: или Диогена разыгрываете?
— Полно тебе вздор молоть, Нил Андреич! Смотри, ты багровый совсем стал: того и гляди, лопнешь от злости. Выпей
лучше воды! Какой секрет, кто
сказал? Да я
сказала, и
сказала правду! — прибавила она. — Весь город это знает.
— Пожалуй, что и так… не логично! Так уж
лучше скажите вы на себя.
— Ступай, мне больше ничего не надо — только не бей, пожалуйста, Марину — дай ей полную свободу: и тебе, и ей
лучше будет… —
сказал Райский.
— Вон оно что! —
сказала она и задумалась, потом вздохнула. — Да, в этой твоей аллегории есть и правда. Этих ключей она не оставляет никому. А
лучше, если б и они висели на поясе у бабушки!
— Разве лесничий… —
сказала она задумчиво, —
хороший человек! Он, кажется, не прочь, я замечаю… Славная бы партия Вере… да…
—
Скажите мне что-нибудь про Петербург, про ваши победы: о, их много у вас? да?
Скажите, что тамошние женщины —
лучше здешних? (она взглянула на себя в зеркало) одеваются с большим вкусом? (и обдернула на себе платье и сбросила с плеча кружевную мантилью).
Вера думала, что отделалась от книжки, но неумолимая бабушка без нее не велела читать дальше и
сказала, что на другой день вечером чтение должно быть возобновлено. Вера с тоской взглянула на Райского. Он понял ее взгляд и предложил
лучше погулять.
— Не треплите шляпу; она не виновата, а
лучше скажите, с чего это вы вздумали, что за вас отдадут Марфеньку?
— С другой бы, может быть, так и надо сделать, а не с ней, — продолжала Татьяна Марковна. — Тебе, сударь, надо было тихонько
сказать мне, а я бы сумела,
лучше тебя, допытаться у нее, любит она или нет? А ты сам вздумал…
— Совсем необыкновенный ты, Борюшка, —
сказала она, — какой-то
хороший урод! Бог тебя ведает, кто ты есть!
— Вот уж и ненадолго!
Лучше бы не предупреждала, а когда нужно — и прогнала бы, —
сказал он, войдя и садясь напротив. — Отчего же ненадолго?
— Да,
лучше оставим, —
сказала и она решительно, — а я слепо никому и ничему не хочу верить, не хочу! Вы уклоняетесь от объяснений, тогда как я только вижу во сне и наяву, чтоб между нами не было никакого тумана, недоразумений, чтоб мы узнали друг друга и верили… А я не знаю вас и… не могу верить!
— Я, может быть, объясню вам… И тогда мы простимся с вами иначе,
лучше, как брат с сестрой, а теперь… я не могу! Впрочем, нет! — поспешно заключила, махнув рукой, — уезжайте! Да окажите дружбу, зайдите в людскую и
скажите Прохору, чтоб в пять часов готова была бричка, а Марину пошлите ко мне. На случай, если вы уедете без меня, — прибавила она задумчиво, почти с грустью, — простимтесь теперь! Простите меня за мои странности… (она вздохнула) и примите поцелуй сестры…
— Вы нездоровы сегодня, Вера Васильевна, —
сказал он задумчиво, — я
лучше отложу до другого раза. Вы не ошиблись, я хотел поговорить с вами…
— Брат, —
сказала она, — ты рисуешь мне не Ивана Ивановича: я знаю его давно, — а самого себя.
Лучше всего то, что сам не подозреваешь, что выходит недурно и твой собственный портрет. И меня тут же хвалишь, что угадала в Тушине человека! Но это нетрудно! Бабушка его тоже понимает и любит, и все здесь…
Неточные совпадения
— Точно-с, Павел Иванович, —
сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно
хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и не было.
— Могу
сказать, что получите первейшего сорта,
лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели
сказать: «Алексей Иванович
хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с
хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей,
сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
— Ну, извольте, и я вам
скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого
хорошего народа!