Неточные совпадения
— А знаешь — ты отчасти прав. Прежде всего скажу, что мои увлечения всегда искренны и
не умышленны: — это
не волокитство — знай однажды навсегда. И когда мой идол хоть одной чертой
подходит к идеалу, который фантазия сейчас создает мне из него, — у меня само собою доделается остальное, и тогда возникает идеал счастья, семейного…
— Ну, она рассказала — вот что про себя.
Подходил ее бенефис, а пьесы
не было: драматургов у нас немного: что у кого было, те обещали другим, а переводную ей давать
не хотелось. Она и вздумала сочинить сама…
— Оробела, барыня,
не смею! — сказала Матрена,
подходя к барину.
Только художник представился ему
не в изящной блузе, а в испачканном пальто,
не с длинными волосами, а гладко остриженный;
не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, то
подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается…
— Я скоро опомнилась и стала отвечать на поздравления, на приветствия, хотела
подойти к maman, но взглянула на нее, и… мне страшно стало:
подошла к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла в другую комнату. Maman,
не простясь, ушла после гостей к себе. Надежда Васильевна, прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы…
— Бледен этот очерк! — сказал он про себя, — так теперь
не пишут. Эта наивность достойна эпохи «Бедной Лизы». И портрет ее (он
подошел к мольберту) —
не портрет, а чуть подмалеванный эскиз.
Глаза, как у лунатика, широко открыты,
не мигнут; они глядят куда-то и видят живую Софью, как она одна дома мечтает о нем, погруженная в задумчивость,
не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли,
подходит к окну, открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом,
не дичится этого шума,
не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы.
—
Не будьте, однако, слишком сострадательны: кто откажется от страданий, чтоб
подойти к вам, говорить с вами? Кто
не поползет на коленях вслед за вами на край света,
не только для торжества, для счастья и победы — просто для одной слабой надежды на победу…
Едва Райский коснулся старых воспоминаний, Марфенька исчезла и скоро воротилась с тетрадями, рисунками, игрушками,
подошла к нему, ласково и доверчиво заговорила, потом села так близко, как
не села бы чопорная девушка. Колени их почти касались между собою, но она
не замечала этого.
Ответа
не было. Она
подошла к обрыву шага на два, робко заглянула туда и видела, как с шумом раздавались кусты врозь и как Райский, точно по крупным уступам лестницы, прыгал по горбам и впадинам оврага.
— Он
не спросится тебя,
подойдет и сам, — сказала жена, — чего он испугается, этот урод?
Но когда Райский пригляделся попристальнее, то увидел, что в тех случаях, которые
не могли почему-нибудь
подойти под готовые правила, у бабушки вдруг выступали собственные силы, и она действовала своеобразно.
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша
подошла, а
не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный
не проехал и
не прошел,
не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто
не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда
не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска
не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она
не узнала.
— Да, да; правда? Oh, nous nous convenons! [О, как мы
подходим друг к другу! (фр.)] Что касается до меня, я умею презирать свет и его мнения.
Не правда ли, это заслуживает презрения? Там, где есть искренность, симпатия, где люди понимают друг друга, иногда без слов, по одному такому взгляду…
— Как разгорелись, я думаю, красные! — шептала она. — Отчего он
не велел
подходить близко, ведь он
не чужой? А сам так ласков… Вон как горят щеки!
Он
подошел, взял ее за руку и поцеловал. Она немного подалась назад и чуть-чуть повернула лицо в сторону, так, что губы его встретили щеку, а
не рот.
Она несколько раз уходила и, наконец, совсем ушла и
подсылала то Марину, то Якова потушить свечи, кроме одной, закрыть ставни: все
не действовало.
Яков с Кузьмой провели утро в слободе, под гостеприимным кровом кабака. Когда они выходили из кабака, то Кузьма принимал чрезвычайно деловое выражение лица, и чем ближе
подходил к дому, тем строже и внимательнее смотрел вокруг, нет ли беспорядка какого-нибудь,
не валяется ли что-нибудь лишнее, зря, около дома, трогал замок у ворот, цел ли он. А Яков все искал по сторонам глазами,
не покажется ли церковный крест вдалеке, чтоб помолиться на него.
Он ушел, а Татьяна Марковна все еще стояла в своей позе, с глазами, сверкающими гневом, передергивая на себе, от волнения, шаль. Райский очнулся от изумления и робко
подошел к ней, как будто
не узнавая ее, видя в ней
не бабушку, а другую, незнакомую ему до тех пор женщину.
— Да, я знала это: о, с первой минуты я видела, que nous nous convenons — да, cher monsieur Boris, [что мы
подходим друг другу — да, дорогой Борис (фр.).] —
не правда ли?
Она сидела в своей красивой позе, напротив большого зеркала, и молча улыбалась своему гостю, млея от удовольствия. Она
не старалась ни приблизиться, ни взять Райского за руку,
не приглашала сесть ближе, а только играла и блистала перед ним своей интересной особой, нечаянно показывала «ножки» и с улыбкой смотрела, как действуют на него эти маневры. Если он
подходил к ней, она прилично отодвигалась и давала ему подле себя место.
Он отворачивался от нее, старался заговорить о Леонтье, о его занятиях, ходил из угла в угол и десять раз
подходил к двери, чтоб уйти, но чувствовал, что это
не легко сделать.
Райский
подошел по траве к часовне. Вера
не слыхала. Она стояла к нему спиной, устремив сосредоточенный и глубокий взгляд на образ. На траве у часовни лежала соломенная шляпа и зонтик. Ни креста
не слагали пальцы ее, ни молитвы
не шептали губы, но вся фигура ее, сжавшаяся неподвижно, затаенное дыхание и немигающий, устремленный на образ взгляд — все было молитва.
Она ждала,
не откроет ли чего-нибудь случай,
не проговорится ли Марина?
Не проболтается ли Райский? Нет. Как ни ходила она по ночам, как ни подозрительно оглядывала и спрашивала Марину, как ни
подсылала Марфеньку спросить, что делает Вера: ничего из этого
не выходило.
Он видел, что собирается гроза, и начал метаться в беспокойстве,
не зная, чем отвратить ее! Он поджимал под себя ноги и клал церемонно шляпу на колени или вдруг вскакивал,
подходил к окну и высовывался из него почти до колен.
— Со мной
не смеет, я его уйму — подойди-ка сюда…
Но неумышленно, когда он
не делал никаких любовных прелюдий, а просто брал ее за руку, она давала ему руку, брала сама его руку, опиралась ему доверчиво на плечо, позволяла переносить себя через лужи и даже, шаля, ерошила ему волосы или, напротив, возьмет гребенку, щетку, близко
подойдет к нему, так что головы их касались, причешет его, сделает пробор и, пожалуй, напомадит голову.
Наконец он решил
подойти стороной: нельзя ли ему самому угадать что-нибудь из ее ответов на некоторые прежние свои вопросы, поймать имя, остановить ее на нем и облегчить ей признание, которое самой ей сделать, по-видимому, было трудно, хотя и хотелось, и даже обещала она сделать, да
не может.
— Если б я была сильна, вы
не уходили бы так отсюда, — а пошли бы со мной туда, на гору,
не украдкой, а смело опираясь на мою руку. Пойдемте! хотите моего счастья и моей жизни? — заговорила она живо, вдруг ослепившись опять надеждой и
подходя к нему. —
Не может быть, чтоб вы
не верили мне,
не может быть тоже, чтоб вы и притворялись, — это было бы преступление! — с отчаянием договорила она. — Что делать, Боже мой! Он
не верит, нейдет! Как вразумить вас?
—
Не знаю! — сказал он с тоской и досадой, — я знаю только, что буду делать теперь, а
не заглядываю за полгода вперед. Да и вы сами
не знаете, что будет с вами. Если вы разделите мою любовь, я останусь здесь, буду жить тише воды, ниже травы… делать, что вы хотите… Чего же еще? Или… уедем вместе! — вдруг сказал он,
подходя к ней.
Она, кинув беглый взгляд на него, побледнела как смерть и,
не подняв цветов, быстро
подошла к окну. Она видела уходившего Райского и оцепенела на минуту от изумления. Он обернулся, взгляды их встретились.
— Ах! — сделала она и, вскочив с постели, надела новую блузу,
не надев чулок — некогда было, —
подошла к зеркалу и остолбенела: весь туалет был установлен подарками.
Потом, потом — она
не знала, что будет,
не хотела глядеть дальше в страшный сон, и только глубже погрузила лицо в подушку. У ней
подошли было к глазам слезы и отхлынули назад, к сердцу.
Они сидели в полумраке. Она, поникнув головой,
не глядела на него и ожидала. Райский начал свой рассказ, стараясь
подойти «к беде» как можно мягче и осторожнее.
Райский бросился вслед за ней и из-за угла видел, как она медленно возвращалась по полю к дому. Она останавливалась и озиралась назад, как будто прощалась с крестьянскими избами. Райский
подошел к ней, но заговорить
не смел. Его поразило новое выражение ее лица. Место покорного ужаса заступило, по-видимому, безотрадное сознание. Она
не замечала его и как будто смотрела в глаза своей «беде».
— Посмотри, Василиса, что она? Я боюсь
подойти, чтоб
не испугать, — шептал Райский.
Он
не забирался при ней на диван прилечь, вставал, когда она
подходила к нему, шел за ней послушно в деревню и поле, когда она шла гулять, терпеливо слушал ее объяснения по хозяйству. Во все, даже мелкие отношения его к бабушке, проникло то удивление, какое вызывает невольно женщина с сильной нравственной властью.
Она
подошла к нему,
не прежним ползучим шагом,
не с волнующимся при походке станом, а тихой, ровной поступью. Шаги издавали легкий, сухой стук.