Неточные совпадения
А если нет ничего, так лежит, неподвижно по целым дням, но лежит, как будто трудную работу делает: фантазия мчит его дальше Оссиана, Тасса и даже Кука — или бьет лихорадкой какого-нибудь встречного ощущения, мгновенного впечатления, и он
встанет усталый, бледный, и долго
не придет в нормальное положение.
Она грозила пальцем и иногда ночью
вставала посмотреть в окно,
не вспыхивает ли огонек в трубке,
не ходит ли кто с фонарем по двору или в сарае?
Заболеет ли кто-нибудь из людей — Татьяна Марковна
вставала даже ночью, посылала ему спирту, мази, но отсылала на другой день в больницу, а больше к Меланхолихе, доктора же
не звала. Между тем чуть у которой-нибудь внучки язычок зачешется или брюшко немного вспучит, Кирюшка или Влас скакали, болтая локтями и ногами на неоседланной лошади, в город, за доктором.
Пустой,
не наполненный день, вечер — без суеты, выездов, театра, свиданий — страшен. Тогда проснулась бы мысль, с какими-нибудь докучливыми вопросами, пожалуй, чувство, совесть,
встал бы призрак будущего…
Через несколько минут послышались шаги, портьера распахнулась. Софья вздрогнула, мельком взглянула в зеркало и
встала. Вошел ее отец, с ним какой-то гость, мужчина средних лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия
не русская. Отец представил его Софье.
— Да,
не погневайтесь! — перебил Кирилов. — Если хотите в искусстве чего-нибудь прочнее сладеньких улыбок да пухлых плеч или почище задних дворов и пьяного мужичья, так бросьте красавиц и пирушки, а будьте трезвы, работайте до тумана, до обморока в голове; надо падать и
вставать, умирать с отчаяния и опять понемногу оживать, вскакивать ночью…
Она сделала движение,
встала, прошлась по комнате, оглядывая стены, портреты, глядя далеко в анфиладу комнат и как будто
не видя выхода из этого положения, и с нетерпением села в кресло.
«Да, артист
не должен пускать корней и привязываться безвозвратно, — мечтал он в забытьи, как в бреду. — Пусть он любит, страдает, платит все человеческие дани… но пусть никогда
не упадет под бременем их, но расторгнет эти узы,
встанет бодр, бесстрастен, силен и творит: и пустыню, и каменья, и наполнит их жизнью и покажет людям — как они живут, любят, страдают, блаженствуют и умирают… Зачем художник послан в мир!..»
Не зевай, смотри за собой: упал, так
вставай на ноги да смотри, нет ли лукавства за самим?
— Я велела кофе сварить, хотите пить со мной? — спросила она. — Дома еще долго
не дадут: Марфенька поздно
встает.
Она
не читала, а глядела то на Волгу, то на кусты. Увидя Райского, она переменила позу, взяла книгу, потом тихо
встала и пошла по дорожке к старому дому.
Она
не дала ему договорить, вспыхнула и быстро
встала с места.
Сцена невообразимого ужаса между присутствующими! Дамы
встали и кучей направились в залу,
не простясь с хозяйкой; за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфеньке и Вере дверь.
Вера приходила, уходила, он замечал это, но
не вздрагивал,
не волновался,
не добивался ее взгляда, слова и,
вставши однажды утром, почувствовал себя совершенно твердым, то есть равнодушным и свободным,
не только от желания добиваться чего-нибудь от Веры, но даже от желания приобретать ее дружбу.
Она молчала и мало-помалу приходила от испуга в себя,
не спуская с него глаз и все стоя, как
встала с места,
не вынимая руки из кармана.
— Ну,
не надо — я пошутил: только, ради Бога,
не принимай этого за деспотизм, за шпионство, а просто за любопытство. А впрочем, Бог с тобой и с твоими секретами! — сказал он,
вставая, чтоб уйти.
— О,
не клянитесь! — вдруг
встав с места, сказала она с пафосом и зажмуриваясь, — есть минуты, страшные в жизни женщины… Но вы великодушны!.. — прибавила, опять томно млея и клоня голову на сторону, — вы
не погубите меня…
— Я
не шучу, мать! — сказал он, удерживая ее за руку, когда она
встала.
Одевшись, сложив руки на руки, украшенные на этот раз старыми, дорогими перстнями, торжественной поступью вошла она в гостиную и, обрадовавшись, что увидела любимое лицо доброй гостьи, чуть
не испортила своей важности, но тотчас оправилась и стала серьезна. Та тоже обрадовалась и проворно
встала со стула и пошла ей навстречу.
— Послушайте, Вера, я
не Райский, — продолжал он,
встав со скамьи. — Вы женщина, и еще
не женщина, а почка, вас еще надо развернуть, обратить в женщину. Тогда вы узнаете много тайн, которых и
не снится девичьим головам и которых растолковать нельзя: они доступны только опыту… Я зову вас на опыт, указываю, где жизнь и в чем жизнь, а вы остановились на пороге и уперлись. Обещали так много, а идете вперед так туго — и еще учить хотите. А главное —
не верите!
Она вздрогнула, но глядела напряженно на образ: глаза его смотрели задумчиво, бесстрастно. Ни одного луча
не светилось в них, ни призыва, ни надежды, ни опоры. Она с ужасом выпрямилась, медленно
вставая с колен; Бориса она будто
не замечала.
— Какой смех! мне
не до смеха! — почти с отчаянием сказала она,
встала со скамьи и начала ходить взад и вперед по аллее.
Вся женская грубость и грязь, прикрытая нарядами, золотом, брильянтами и румянами, — густыми волнами опять протекла мимо его. Он припомнил свои страдания, горькие оскорбления, вынесенные им в битвах жизни: как падали его модели, как падал он сам вместе с ними и как
вставал опять,
не отчаиваясь и требуя от женщин человечности, гармонии красоты наружной с красотой внутренней.
— Я все жду… все думаю,
не опомнится ли! — мечтал он, — и ночью пробовал
вставать, да этот разбойник Марк, точно железной ручищей, повалит меня и велит лежать. «
Не воротится, говорит, лежи смирно!» Боюсь я этого Марка.
— Это
не всё. В самый день ее рождения, послезавтра пораньше утром… Вы можете
встать часов в восемь?..
В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но в ту же минуту
встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила в угол за занавес, на постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять, ища чего-то глазами по стульям, на диване — и,
не найдя, что ей нужно, села на стул, по-видимому, в изнеможении.
Она бросилась к обрыву, но упала, торопясь уйти, чтоб он
не удержал ее, хотела
встать и
не могла.
— Следовательно… — повторил он, и оба
встали, обоим тяжело было договаривать, да и
не нужно было.
И оба
встали с места, оба бледные, стараясь
не глядеть друг на друга. Она искала, при слабом, проницавшем сквозь ветви лунном свете, свою мантилью. Руки у ней дрожали и брали
не то, что нужно. Она хваталась даже за ружье.
Он хотел плюнуть с обрыва — и вдруг окаменел на месте. Против его воли, вопреки ярости, презрению, в воображении — тихо поднимался со дна пропасти и
вставал перед ним образ Веры, в такой обольстительной красоте, в какой он
не видал ее никогда!
Вдруг издали увидел Веру — и до того потерялся, испугался, ослабел, что
не мог
не только выскочить, «как барс», из засады и заградить ей путь, но должен был сам крепко держаться за скамью, чтоб
не упасть. Сердце билось у него, коленки дрожали, он приковал взгляд к идущей Вере и
не мог оторвать его, хотел
встать — и тоже
не мог: ему было больно даже дышать.
В это время кто-то легонько постучался к ней в комнату. Она
не двигалась. Потом сильнее постучались. Она услыхала и
встала вдруг с постели, взглянула в зеркало и испугалась самой себя.
— Ах! — вскрикнула она отчаянным голосом, хотела
встать и
не могла, — вы ругаетесь надо мной… ругайтесь — возьмите этот бич, я стою!.. Но вы ли это, Иван Иванович!
«Нет, — это
не радость! — сверкнуло в нем — и он чувствовал, что волосы у него
встают на голове, — так
не радуются!»
Она вздохнула будто свободнее — будто опять глотнула свежего воздуха, чувствуя, что подле нее воздвигается какая-то сила,
встает, в лице этого человека, крепкая, твердая гора, которая способна укрыть ее в своей тени и каменными своими боками оградить —
не от бед страха,
не от физических опасностей, а от первых, горячих натисков отчаяния, от дымящейся еще язвы страсти, от горького разочарования.
Он вышел от нее, когда стал брезжиться день. Когда он кончил, она
встала, выпрямилась медленно, с напряжением, потом так же медленно опустила опять плечи и голову, стоя, опершись рукой о стол. Из груди ее вырвался
не то вздох,
не то стон.
— Бабушки нет у вас больше… — твердила она рассеянно, стоя там, где
встала с кресла, и глядя вниз. Поди, поди! — почти гневно крикнула она, видя, что он медлит, —
не ходи ко мне…
не пускай никого, распоряжайся всем… А меня оставьте все… все!
Утром рано Райский,
не ложившийся спать, да Яков с Василисой видели, как Татьяна Марковна, в чем была накануне и с открытой головой, с наброшенной на плечи турецкой шалью, пошла из дому, ногой отворяя двери, прошла все комнаты, коридор, спустилась в сад и шла, как будто бронзовый монумент
встал с пьедестала и двинулся, ни на кого и ни на что
не глядя.
Вера
встала утром без жара и озноба, только была бледна и утомлена. Она выплакала болезнь на груди бабушки. Доктор сказал, что ничего больше и
не будет, но
не велел выходить несколько дней из комнаты.
«Да, больше нечего предположить, — смиренно думала она. — Но, Боже мой, какое страдание — нести это милосердие, эту милостыню! Упасть, без надежды
встать —
не только в глазах других, но даже в глазах этой бабушки, своей матери!»
— Ты знаешь, нет ничего тайного, что
не вышло бы наружу! — заговорила Татьяна Марковна, оправившись. — Сорок пять лет два человека только знали: он да Василиса, и я думала, что мы умрем все с тайной. А вот — она вышла наружу! Боже мой! — говорила как будто в помешательстве Татьяна Марковна,
вставая, складывая руки и протягивая их к образу Спасителя, — если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь в другую… в мое дитя, — я бы тогда же на площади, перед собором, в толпе народа, исповедала свой грех!
Завтра она
встанет бодрая, живая, покойная, увидит любимые лица, уверится, что Райский
не притворялся, говоря, что она стала его лучшей, поэтической мечтой.
Он
не забирался при ней на диван прилечь,
вставал, когда она подходила к нему, шел за ней послушно в деревню и поле, когда она шла гулять, терпеливо слушал ее объяснения по хозяйству. Во все, даже мелкие отношения его к бабушке, проникло то удивление, какое вызывает невольно женщина с сильной нравственной властью.
Еще с Мариной что-то недоброе случилось. Она, еще до болезни барыни, ходила какой-то одичалой и задумчивой и валялась с неделю на лежанке, а потом слегла, объявив, что нездорова,
встать не может.
Еще несколько недель, месяцев покоя, забвения, дружеской ласки — и она
встала бы мало-помалу на ноги и начала бы жить новой жизнью. А между тем она медлит протянуть к ним доверчиво руки —
не из гордости уже, а из пощады, из любви к ним.
Он пошел к Райскому. Татьяна Марковна и Вера услыхали их разговор, поспешили одеться и позвали обоих пить чай, причем, конечно, Татьяна Марковна успела задержать их еще на час и предложила проект такого завтрака, что они погрозили уехать в ту же минуту, если она
не ограничится одним бифштексом. Бифштексу предшествовала обильная закуска, а вслед за бифштексом явилась рыба, за рыбою жареная дичь. Дело доходило до пирожного, но они
встали из-за стола и простились —
не надолго.
— Дурно сделается… я
не привык пить! — сказал он и
встал с места. И она
встала.
В это время вошел Егор спросить, в котором часу будить его. Райский махнул ему рукой, чтоб оставил его, сказав, что будить
не надо, что он
встанет сам, а может быть, и вовсе
не ляжет, потому что у него много «дела».
Рядом с красотой — видел ваши заблуждения, страсти, падения, падал сам, увлекаясь вами, и
вставал опять и все звал вас, на высокую гору, искушая —
не дьявольской заманкой,
не царством суеты, звал именем другой силы на путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей, отцов, братьев, мужей и… друзей ваших!