Неточные совпадения
— Не беспокойся. Что хорошо под
кистью, в другом искусстве не годится. Все зависит от
красок и немногих соображений ума, яркости воображения
и своеобразия во взгляде. Немного юмора, да чувства
и искренности, да воздержности, да… поэзии…
Он схватил
кисть, палитру, помалевал глаза, изменил немного линию губ —
и со вздохом положил
кисть и отошел. Платье, эти кружева, бархат кое-как набросаны. А пуще всего руки не верны.
И темно:
краски вечером изменяются.
Он схватил
кисть и жадными, широкими глазами глядел на ту Софью, какую видел в эту минуту в голове,
и долго, с улыбкой мешал
краски на палитре, несколько раз готовился дотронуться до полотна
и в нерешительности останавливался, наконец провел
кистью по глазам, потушевал, открыл немного веки. Взгляд у ней стал шире, но был все еще покоен.
Он тихо, почти машинально, опять коснулся глаз: они стали более жизненны, говорящи, но еще холодны. Он долго водил
кистью около глаз, опять задумчиво мешал
краски и провел в глазу какую-то черту, поставил нечаянно точку, как учитель некогда в школе поставил на его безжизненном рисунке, потом сделал что-то, чего
и сам объяснить не мог, в другом глазу…
И вдруг сам замер от искры, какая блеснула ему из них.
Однако он прежде всего погрузил на дно чемодана весь свой литературный материал, потом в особый ящик поместил эскизы карандашом
и кистью пейзажей, портретов
и т. п., захватил
краски,
кисти, палитру, чтобы устроить в деревне небольшую мастерскую, на случай если роман не пойдет на лад.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння
и многообразна,
и если, — думал он, —
и эта широкая
и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота
и скудость пустынь, то
и скука может
и должна быть предметом мысли, анализа, пера или
кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду,
и среди моего романа вставлю широкую
и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение
и злоба, которые вторглись в меня, будут
красками и колоритом… картина будет верна…»
Он касался
кистью зрачка на полотне, думал поймать правду —
и ловил правду чувства, а там, в живом взгляде Веры, сквозит еще что-то, какая-то спящая сила. Он клал другую
краску, делал тень —
и как ни бился, — но у него выходили ее глаза
и не выходило ее взгляда.
Это приходило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь своей работой, он забывал и питье, и пищу, и весь свет, но тогда, когда, наконец, сильно приступала необходимость, когда не на что было купить
кистей и красок, когда неотвязчивый хозяин приходил раз по десяти на день требовать платы за квартиру.
Как убедиться в том, что всю свою жизнь не будешь служить исключительно глупому любопытству толпы (и хорошо еще, если только любопытству, а не чему-нибудь иному, возбуждению скверных инстинктов, например) и тщеславию какого-нибудь разбогатевшего желудка на ногах, который не спеша подойдет к моей пережитой, выстраданной, дорогой картине, писанной не
кистью и красками, а нервами и кровью, пробурчит: «мм… ничего себе», сунет руку в оттопырившийся карман, бросит мне несколько сот рублей и унесет ее от меня.
Неточные совпадения
— «Каким таким манером?» — «А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов,
и уходить собирались, а Митрей взял
кисть да мне по роже
краской и мазнул, мазнул, этта, он меня в рожу
краской, да
и побег, а я за ним.
У С.
И. Грибкова начал свою художественную карьеру
и Н.
И. Струнников, поступивший к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком. Так же как
и все, был «на побегушках», был маляром, тер
краски, мыл
кисти, а по вечерам учился рисовать с натуры. Раз С.
И. Грибков послал ученика Струнникова к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
В доме нашлись музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши,
кисти,
краски, удивительная левретка, а чрез две недели пожаловал
и сам Афанасий Иванович…
Он стоял, весь взъерошенный
и выпачканный
красками, перед натянутым холстом
и, широко размахивая по нем
кистью, почти свирепо кивнул мне головой, отодвинулся, прищурил глаза
и снова накинулся на свою картину.
Иногда становилось ему досадно, когда он видел, как заезжий живописец, француз или немец, иногда даже вовсе не живописец по призванью, одной только привычной замашкой, бойкостью
кисти и яркостью
красок производил всеобщий шум
и скапливал себе вмиг денежный капитал.