Неточные совпадения
— Не беспокойся. Что хорошо под
кистью, в другом искусстве не годится. Все зависит от
красок и немногих соображений ума, яркости воображения
и своеобразия во взгляде. Немного юмора, да чувства
и искренности, да воздержности, да… поэзии…
Он схватил
кисть, палитру, помалевал глаза, изменил немного линию губ —
и со вздохом положил
кисть и отошел. Платье, эти кружева, бархат кое-как набросаны. А пуще всего руки не верны.
И темно:
краски вечером изменяются.
Он схватил
кисть и жадными, широкими глазами глядел на ту Софью, какую видел в эту минуту в голове,
и долго, с улыбкой мешал
краски на палитре, несколько раз готовился дотронуться до полотна
и в нерешительности останавливался, наконец провел
кистью по глазам, потушевал, открыл немного веки. Взгляд у ней стал шире, но был все еще покоен.
Он тихо, почти машинально, опять коснулся глаз: они стали более жизненны, говорящи, но еще холодны. Он долго водил
кистью около глаз, опять задумчиво мешал
краски и провел в глазу какую-то черту, поставил нечаянно точку, как учитель некогда в школе поставил на его безжизненном рисунке, потом сделал что-то, чего
и сам объяснить не мог, в другом глазу…
И вдруг сам замер от искры, какая блеснула ему из них.
Однако он прежде всего погрузил на дно чемодана весь свой литературный материал, потом в особый ящик поместил эскизы карандашом
и кистью пейзажей, портретов
и т. п., захватил
краски,
кисти, палитру, чтобы устроить в деревне небольшую мастерскую, на случай если роман не пойдет на лад.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння
и многообразна,
и если, — думал он, —
и эта широкая
и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота
и скудость пустынь, то
и скука может
и должна быть предметом мысли, анализа, пера или
кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду,
и среди моего романа вставлю широкую
и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение
и злоба, которые вторглись в меня, будут
красками и колоритом… картина будет верна…»
Он касался
кистью зрачка на полотне, думал поймать правду —
и ловил правду чувства, а там, в живом взгляде Веры, сквозит еще что-то, какая-то спящая сила. Он клал другую
краску, делал тень —
и как ни бился, — но у него выходили ее глаза
и не выходило ее взгляда.
Как убедиться в том, что всю свою жизнь не будешь служить исключительно глупому любопытству толпы (и хорошо еще, если только любопытству, а не чему-нибудь иному, возбуждению скверных инстинктов, например) и тщеславию какого-нибудь разбогатевшего желудка на ногах, который не спеша подойдет к моей пережитой, выстраданной, дорогой картине, писанной не
кистью и красками, а нервами и кровью, пробурчит: «мм… ничего себе», сунет руку в оттопырившийся карман, бросит мне несколько сот рублей и унесет ее от меня.
Это приходило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь своей работой, он забывал и питье, и пищу, и весь свет, но тогда, когда, наконец, сильно приступала необходимость, когда не на что было купить
кистей и красок, когда неотвязчивый хозяин приходил раз по десяти на день требовать платы за квартиру.
Неточные совпадения
— «Каким таким манером?» — «А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов,
и уходить собирались, а Митрей взял
кисть да мне по роже
краской и мазнул, мазнул, этта, он меня в рожу
краской, да
и побег, а я за ним.
Он стоял, весь взъерошенный
и выпачканный
красками, перед натянутым холстом
и, широко размахивая по нем
кистью, почти свирепо кивнул мне головой, отодвинулся, прищурил глаза
и снова накинулся на свою картину.
У С.
И. Грибкова начал свою художественную карьеру
и Н.
И. Струнников, поступивший к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком. Так же как
и все, был «на побегушках», был маляром, тер
краски, мыл
кисти, а по вечерам учился рисовать с натуры. Раз С.
И. Грибков послал ученика Струнникова к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
В доме нашлись музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши,
кисти,
краски, удивительная левретка, а чрез две недели пожаловал
и сам Афанасий Иванович…
Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы, к потолку прилипли стеклянные шары. С огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их покрыл серый слой копоти
и пыли. Все вокруг так крепко запомнилось, что,
и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти столы, баночки с
красками на подоконниках, пучки
кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного,
и свесившуюся с полатей голую ногу Гоголева, синюю, как нога утопленника.