Неточные совпадения
Она на его старания смотрела ласково, с улыбкой. Ни
в одной черте никогда не было никакой
тревоги, желания, порыва.
Но фантазия требовала роскоши,
тревог. Покой усыплял ее — и жизнь его как будто останавливалась. А она ничего этого не знала, не подозревала, какой змей гнездился
в нем рядом с любовью.
Красота ее осмысленна, глаза не глядят беззаботно и светло, а думают.
В них
тревога за этих «других», бегающих по улице, скорбящих, нуждающихся, трудящихся и вопиющих.
Марина потеряла милости барыни за то, что познала «любовь и ее
тревоги»
в лице Никиты, потом Петра, потом Терентья и так далее и так далее.
— Опять! Вот вы какие: сами затеяли разговор, а теперь выдумали, что люблю. Уж и люблю! Он и мечтать не смеет! Любить — как это можно! Что еще бабушка скажет? — прибавила она, рассеянно играя бородой Райского и не подозревая, что пальцы ее, как змеи, ползали по его нервам, поднимали
в нем
тревогу, зажигали огонь
в крови, туманили рассудок. Он пьянел с каждым движением пальцев.
Райский подождал
в тени забора, пока тот перескочил совсем. Он колебался, на что ему решиться, потому что не знал, вор ли это или обожатель Ульяны Андреевны, какой-нибудь m-r Шарль, — и потому боялся поднять
тревогу.
«А ведь я друг Леонтья — старый товарищ — и терплю, глядя, как эта честная, любящая душа награждена за свою симпатию! Ужели я останусь равнодушным!.. Но что делать: открыть ему глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется чистоте этого… „римского профиля“, так сладко спит
в лоне домашнего счастья — плохая услуга! Что же делать? Вот дилемма! — раздумывал он, ходя взад и вперед по переулку. — Вот что разве: броситься, забить
тревогу и смутить это преступное tête-а-tête!..»
Он так целиком и хотел внести эту картину-сцену
в свой проект и ею закончить роман, набросав на свои отношения с Верой таинственный полупокров: он уезжает непонятый, не оцененный ею, с презрением к любви и ко всему тому, что нагромоздили на это простое и несложное дело люди, а она останется с жалом — не любви, а предчувствия ее
в будущем, и с сожалением об утрате, с туманными
тревогами сердца, со слезами, и потом вечной, тихой тоской до замужества — с советником палаты!
Скажи она, вот от такого-то или от такой-то, и кончено дело, он и спокоен. Стало быть,
в нем теперь неугомонное, раздраженное любопытство — и больше ничего. Удовлетвори она этому любопытству,
тревога и пройдет.
В этом и вся тайна.
И постель сделана, все затихло
в доме, Татьяна Марковна наконец очнулась от задумчивости, взглянула на образ, и не стала, как всегда, на колени перед ним, и не молилась, а только перекрестилась.
Тревога превозмогала молитву. Она села на постель и опять задумалась.
Он забыл свои сомнения,
тревоги, синие письма, обрыв, бросился к столу и написал коротенький нежный ответ, отослал его к Вере, а сам погрузился
в какие-то хаотические ощущения страсти. Веры не было перед глазами; сосредоточенное, напряженное наблюдение за ней раздробилось
в мечты или обращалось к прошлому, уже испытанному. Он от мечтаний бросался к пытливому исканию «ключей» к ее тайнам.
Он чувствовал, что руки у ней дрожат и что вся она трепещет и бьется
в какой-то непонятной для него
тревоге.
— Да…
в этом — и моя
тревога, и моя буря!.. — шептала она. Он не слыхал.
В глазах был испуг и
тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но
в ту же минуту встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила
в угол за занавес, на постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять, ища чего-то глазами по стульям, на диване — и, не найдя, что ей нужно, села на стул, по-видимому,
в изнеможении.
Он взял ее за руку — и
в ней
тревога мгновенно стихла. Она старалась только отдышаться от скорой ходьбы и от борьбы с Райским, а он, казалось, не мог одолеть
в себе сильно охватившего его чувства — радости исполнившегося ожидания.
У ней глаза горели, как звезды, страстью. Ничего злого и холодного
в них, никакой
тревоги, тоски; одно счастье глядело лучами яркого света.
В груди,
в руках,
в плечах, во всей фигуре струилась и играла полная, здоровая жизнь и сила.
Задумывалась она над всем, чем сама жила, — и почувствовала новые
тревоги, новые вопросы, и стала еще жаднее и пристальнее вслушиваться
в Марка, встречаясь с ним
в поле, за Волгой, куда он проникал вслед за нею, наконец
в беседке, на дне обрыва.
Переработает ли
в себе бабушка всю эту внезапную
тревогу, как землетрясение всколыхавшую ее душевный мир? — спрашивала себя Вера и читала
в глазах Татьяны Марковны, привыкает ли она к другой, не прежней Вере и к ожидающей ее новой, неизвестной, а не той судьбе, какую она ей гадала? Не сетует ли бессознательно про себя на ее своевольное ниспровержение своей счастливой, старческой дремоты? Воротится ли к ней когда-нибудь ясность и покой
в душу?
— Нет, Иван Иванович, не так. Я позвала вас, чтоб видеть вас
в этой
тревоге. Когда вы тут — я будто покойнее…
Тушин напросился ехать с ним, «проводить его», как говорил он, а
в самом деле узнать, зачем вызвала Татьяна Марковна Райского: не случилось ли чего-нибудь нового с Верой и не нужен ли он ей опять? Он с
тревогой припоминал свидание свое с Волоховым и то, как тот невольно и неохотно дал ответ, что уедет.
Татьяна Марковна внутренне смутилась, когда Тушин переступил порог ее комнаты. Он, молча, с опущенными глазами, поздоровался с ней, тоже перемогая свою
тревогу, — и оба
в первую минуту не глядели друг на друга.
Неточные совпадения
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам,
тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались
в возках, //
В кибитках,
в бричках и
в санях. //
В передней толкотня,
тревога; //
В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне
в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди
тревог и
в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне
в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.
—
В том-то <и дело>, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы была какая-нибудь
тревога и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня
в саду.
Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего не нашли. Но многие, вероятно, остались
в твердом убеждении, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.