Неточные совпадения
В доме, заслышав звон ключей возвращавшейся со двора барыни, Машутка проворно сдергивала с себя грязный фартук, утирала чем попало, иногда барским платком, а иногда тряпкой, руки. Поплевав на них, она крепко приглаживала сухие, непокорные косички, потом
постилала тончайшую чистую скатерть на круглый стол, и Василиса, молчаливая, серьезная женщина, ровесница барыни, не то что полная, а рыхлая и выцветшая телом женщина, от вечного сиденья
в комнате, несла кипящий серебряный кофейный сервиз.
Он сел подле
постели и ушел
в свою фантазию, где и раздолье молодой его жизни, и вдруг упавшее на него горе стояли как две противоположные картины.
Полгода томилась мать на
постели и умерла. Этот гроб, ставши между ими и браком — глубокий траур, вдруг облекший ее молодую жизнь, надломил и ее хрупкий, наследственно-болезненный организм,
в котором, еще сильнее скорби и недуга, горела любовь и волновала нетерпением и жаждой счастья.
Райский тоже, увидя свою комнату, следя за бабушкой, как она чуть не сама делала ему
постель, как опускала занавески, чтоб утром не беспокоило его солнце, как заботливо расспрашивала,
в котором часу его будить, что приготовить — чаю или кофе поутру, масла или яиц, сливок или варенья, — убедился, что бабушка не все угождает себе этим, особенно когда она попробовала рукой, мягка ли перина, сама поправила подушки повыше и велела поставить графин с водой на столик, а потом раза три заглянула, спит ли он, не беспокойно ли ему, не нужно ли чего-нибудь.
В ее комнате было все уютно, миниатюрно и весело. Цветы на окнах, птицы, маленький киот над
постелью, множество разных коробочек, ларчиков, где напрятано было всякого добра, лоскутков, ниток, шелков, вышиванья: она славно шила шелком и шерстью по канве.
Стену занимал большой шкаф с платьями — и все
в порядке, все чисто прибрано, уложено, завешано.
Постель была маленькая, но заваленная подушками, с узорчатым шелковым на вате одеялом, обшитым кисейной бахромой.
Он вошел
в комнату, почтительно поцеловал руку у бабушки и у Марфеньки, которая теперь только решилась освободить свою голову из-под подушки и вылезть из
постели, куда запряталась от грозы.
— Назад, назад неси, — сказал он, прибежал
в свою комнату, лег на
постель и
в нервных слезах растопил внезапный порыв волнения.
И
постель сделана, все затихло
в доме, Татьяна Марковна наконец очнулась от задумчивости, взглянула на образ, и не стала, как всегда, на колени перед ним, и не молилась, а только перекрестилась. Тревога превозмогала молитву. Она села на
постель и опять задумалась.
Наконец сама бабушка с Марьей Егоровной отыскали ее за занавесками
постели в углу, под образами, и вывели ее оттуда, раскрасневшуюся, не одетую, старающуюся закрыть лицо руками.
В доме,
в девичьей,
в кабинете бабушки, даже
в гостиной и еще двух комнатах, расставлялись столы с шитьем белья. Готовили парадную
постель, кружевные подушки, одеяло. По утрам ходили портнихи, швеи.
— Здравствуй, Леонтий, — это я! — сказал Райский, взяв за руку Козлова и садясь
в кресло подле
постели.
Она воздвигла ей парадную
постель в гостиной, чуть не до потолка, походившую на катафалк. Марфенька,
в своих двух комнатах, целый вечер играла, пела с Викентьевым — наконец они затихли за чтением какой-то новой повести, беспрестанно прерываемым замечаниями Викентьева, его шалостями и резвостью.
В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но
в ту же минуту встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила
в угол за занавес, на
постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять, ища чего-то глазами по стульям, на диване — и, не найдя, что ей нужно, села на стул, по-видимому,
в изнеможении.
Она машинально сбросила с себя обе мантильи на диван, сняла грязные ботинки, ногой достала из-под
постели атласные туфли и надела их. Потом, глядя не около себя, а куда-то вдаль, опустилась на диван, и
в изнеможении, закрыв глаза, оперлась спиной и головой к подушке дивана и погрузилась будто
в сон.
Бабушка уже успела побывать у нее
в комнате, когда она только что встала с
постели. Проснувшись и поглядев вокруг себя, Марфенька ахнула от изумления и внезапной радости.
Она засмеялась, потом поглядела кругом, поцеловала записку, покраснела до ушей и, спрыгнув с
постели, спрятала ее
в свой шкафчик, где у нее хранились лакомства. И опять подбежала к туалету, посмотреть, нет ли чего-нибудь еще, и нашла еще футлярчик.
В это время кто-то легонько постучался к ней
в комнату. Она не двигалась. Потом сильнее постучались. Она услыхала и встала вдруг с
постели, взглянула
в зеркало и испугалась самой себя.
Но следующие две, три минуты вдруг привели его
в память — о вчерашнем. Он сел на
постели, как будто не сам, а подняла его посторонняя сила; посидел минуты две неподвижно, открыл широко глаза, будто не веря чему-то, но когда уверился, то всплеснул руками над головой, упал опять на подушку и вдруг вскочил на ноги, уже с другим лицом, какого не было у него даже вчера,
в самую страшную минуту.
Наконец Тит Никоныч расшаркался, поцеловал у ней руку и уехал. Бабушка велела готовить
постель и не глядела на Райского. Она сухо пожелала ему «покойной ночи», чувствуя себя глубоко оскорбленной и
в сердце, и
в самолюбии.
Она, пока Вера хворала, проводила ночи
в старом доме, ложась на диване, против
постели Веры, и караулила ее сон. Но почти всегда случалось так, что обе женщины, думая подстеречь одна другую, видели, что ни та, ни другая не спит.
Показался свет и рука, загородившая огонь. Вера перестала смотреть, положила голову на подушку и притворилась спящею. Она видела, что это была Татьяна Марковна, входившая осторожно с ручной лампой. Она спустила с плеч на стул салоп и шла тихо к
постели,
в белом капоте, без чепца, как привидение.
Татьяна Марковна почти на руках донесла ее до дому, уложила
в свою
постель и легла с ней рядом.
Бабушка только что осмотрела свадебную
постель и смеряла с швеею, сколько пойдет кисеи, кружев на подушки, и уселась
в свои кресла.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя
постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Больной и ласки и веселье // Татьяну трогают; но ей // Не хорошо на новоселье, // Привыкшей к горнице своей. // Под занавескою шелковой // Не спится ей
в постеле новой, // И ранний звон колоколов, // Предтеча утренних трудов, // Ее с
постели подымает. // Садится Таня у окна. // Редеет сумрак; но она // Своих полей не различает: // Пред нею незнакомый двор, // Конюшня, кухня и забор.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги
в думу погрузился, // Довольный мщением своим. // За ним и Оленька зевала, // Глазами Ленского искала, // И бесконечный котильон // Ее томил, как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут за ужин. //
Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят от сеней // До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой // Один уехал спать домой.
Но ошибался он: Евгений // Спал
в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но
постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и видит, что пора // Давно уж ехать со двора.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме
постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать,
в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что и не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.