Неточные совпадения
— Опять на деревья белье вешают! — гневно заметила она, обратясь
к старосте. — Я
велела веревку протянуть. Скажи слепой Агашке: это она все любит на иву рубашки вешать! сокровище! Обломает ветки!..
Она была всегда в оппозиции с местными властями: постой ли
к ней назначат или
велят дороги чинить, взыскивают ли подати: она считала всякое подобное распоряжение начальства насилием, бранилась, ссорилась, отказывалась платить и об общем благе слышать не хотела.
— Нет, не
к раскаянию
поведет вас страсть: она очистит воздух, прогонит миазмы, предрассудки и даст вам дохнуть настоящей жизнью…
Он пошел
к двери и оглянулся. Она сидит неподвижно: на лице только нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина в стакан воды, медленно выпила его и потом
велела отложить карету. Она села в кресло и задумалась, не шевелясь.
— Да, да, пойдемте! — пристал
к ним Леонтий, — там и обедать будем.
Вели, Уленька, давать, что есть — скорее. Пойдем, Борис, поговорим… Да… — вдруг спохватился он, — что же ты со мной сделаешь… за библиотеку?
— Обедать, где попало, лапшу, кашу? не прийти домой… так, что ли? Хорошо же: вот я буду уезжать в Новоселово, свою деревушку, или соберусь гостить
к Анне Ивановне Тушиной, за Волгу: она давно зовет, и возьму все ключи, не
велю готовить, а ты вдруг придешь
к обеду: что ты скажешь?
Тит Никоныч и Крицкая ушли. Последняя затруднялась, как ей одной идти домой. Она говорила, что не
велела приехать за собой, надеясь, что ее проводит кто-нибудь. Она взглянула на Райского. Тит Никоныч сейчас же вызвался,
к крайнему неудовольствию бабушки.
То и дело просит у бабушки чего-нибудь: холста, коленкору, сахару, чаю, мыла. Девкам дает старые платья,
велит держать себя чисто.
К слепому старику носит чего-нибудь лакомого поесть или даст немного денег. Знает всех баб, даже рабятишек по именам, последним покупает башмаки, шьет рубашонки и крестит почти всех новорожденных.
Но этот урок не
повел ни
к чему. Марина была все та же, опять претерпевала истязание и бежала
к барыне или ускользала от мужа и пряталась дня три на чердаках, по сараям, пока не проходил первый пыл.
— И я ему тоже говорила! — заметила Татьяна Марковна, — да нынче бабушек не слушают. Нехорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть
к Нилу Андреичу: уважил бы старика. А то он не простит. Я
велю вычистить и вымыть коляску…
Страстей, широких движений, какой-нибудь дальней и трудной цели — не могло дать: не по натуре ей! А дало бы хаос,
повело бы
к недоумениям — и много-много, если б разрешилось претензией съездить в Москву, побывать на бале в Дворянском собрании, привезти платье с Кузнецкого моста и потом хвастаться этим до глубокой старости перед мелкими губернскими чиновницами.
— Как чем? Не
велите знакомиться, с кем я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда мне не хочется, а куда хочется, сами не едете. Ну,
к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас, и вы меня не приневоливайте.
— Не надо, не надо, не хочу! — говорила она. — Я
велю вам зажарить вашего сазана и больше ничего не дам
к обеду.
— Что вы, бабушка? — вдруг спросила Марфенька, с удивлением вскинувши на старушку глаза и ожидая,
к чему
ведет это предисловие.
— Пойдемте
к роще — сядем там: я почитаю вам новую
повесть.
— Да ну Бог с тобой, какой ты беспокойный: сидел бы смирно! — с досадой сказала бабушка. — Марфенька,
вели сходить
к Ватрухину, да постой, на вот еще денег,
вели взять две бутылки: одной, я думаю, мало будет…
— Точно что не
к добру это все новое
ведет, — сказал помещик, — вот хоть бы венгерцы и поляки бунтуют: отчего это? Все вот от этих новых правил!
Но он ошибся. Поцелуй не
повел ни
к какому сближению. Это была такая же неожиданная искра сочувствия Веры
к его поступку, как неожидан был сам поступок. Блеснула какая-то молния в ней и погасла.
Но у Веры нет этой бессознательности: в ней проглядывает и проговаривается если не опыт (и конечно, не опыт: он был убежден в этом), если не знание, то явное предчувствие опыта и знания, и она — не неведением, а гордостью отразила его нескромный взгляд и желание нравиться ей. Стало быть, она уже знает, что значит страстный взгляд, влечение
к красоте,
к чему это
ведет и когда и почему поклонение может быть оскорбительно.
— Это не опыт, а пытка! — говорил он в такие мрачные дни и боязливо спрашивал себя,
к чему
ведет вся эта тактика и откуда она у него проистекает?
Он сделал гримасу, встретивши бабушку, уже слышавшую от Егорки, что барин
велел осмотреть чемодан и приготовить
к следующей неделе белье и платье.
— И! нет, какой характер! Не глупа, училась хорошо, читает много книг и приодеться любит. Поп-то не бедный: своя земля есть. Михайло Иваныч, помещик, любит его, — у него там полная чаша! Хлеба, всякого добра — вволю; лошадей ему подарил, экипаж, даже деревьями из оранжерей комнаты у него убирает. Поп умный, из молодых — только уж очень по-светски
ведет себя: привык там в помещичьем кругу. Даже французские книжки читает и покуривает — это уж и не пристало бы
к рясе…
Викентьев одержал, по-видимому, победу — впрочем, уже подготовленную. Если обманывались насчет своих чувств Марфенька и Викентьев, то бабушка и Марья Егоровна давно поняли,
к чему это
ведет, но вида друг другу и им не показывали, а сами молча, каждая про себя, давно все обдумали, взвесили, рассчитали — и решили, что эта свадьба — дело подходящее.
Велела одеваться Марфеньке, Верочке и приказала мимоходом Василисе достать парадное столовое белье, старинное серебро и хрусталь
к завтраку и обеду. Повару, кроме множества блюд,
велела еще варить шоколад, послала за конфектами, за шампанским.
— За то, что Марфенька отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын не смущал бедную девушку, я не
велела принимать его в дом! — опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись
к спинке дивана.
Марфенька зажимала уши или уходила вон, лишь только Викентьев, в объяснениях своих, выйдет из пределов обыкновенных выражений и заговорит о любви
к ней языком романа или
повести.
— Ах, дай Бог: умно бы сделали! Вы хуже Райского в своем роде, вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет
повести. Но я за него не боюсь, а за вас у меня душа не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери, что не будет ходить
к обедне.
Вера, на другой день утром рано, дала Марине записку и
велела отдать кому-то и принести ответ. После ответа она стала веселее, ходила гулять на берег Волги и вечером, попросившись у бабушки на ту сторону,
к Наталье Ивановне, простилась со всеми и, уезжая, улыбнулась Райскому, прибавив, что не забудет его.
— И мне жаль, Борюшка. Я хотела сама съездить
к нему — у него честная душа, он — как младенец! Бог дал ему ученость, да остроты не дал… закопался в свои книги! У кого он там на руках!.. Да вот что: если за ним нет присмотру, перевези его сюда — в старом доме пусто, кроме Вериной комнаты… Мы его там пока поместим… Я на случай
велела приготовить две комнаты.
— Экая здоровая старуха, эта ваша бабушка! — заметил Марк, — я когда-нибудь
к ней на пирог приду! Жаль, что старой дури набито в ней много!.. Ну я пойду, а вы присматривайте за Козловым, — если не сами, так посадите кого-нибудь. Вон третьего дня ему мочили голову и
велели на ночь сырой капустой обложить. Я заснул нечаянно, а он, в забытьи, всю капусту с головы потаскал да съел… Прощайте! я не спал и не ел сам. Авдотья меня тут какой-то бурдой из кофе потчевала…
Они воротились домой. Вера передала некоторые покупки бабушке, другие
велела отнести
к себе в комнату и позвала опять Райского гулять по роще, по полю и спуститься
к Волге, на песок.
Но если б даже она и возвратила ему его слово и он поверил бабушке все свои догадки и подозрения насчет Веры,
повело ли бы это
к желаемому исходу?
Она выходила гулять, когда он пришел. Глаза у ней были, казалось, заплаканы, нервы видимо упали, движения были вялы, походка медленна. Он взял ее под руку, и так как она направлялась из сада
к полю, он думал, что она идет
к часовне,
повел ее по лугу и по дорожке туда.
Он постучал в окно его и, когда тот отворил,
велел принести ключ от калитки, выпустить его и не запирать. Но прежде забежал
к себе, взял купленный им porte-bouquet и бросился в оранжерею,
к садовнику. Долго стучался он, пока тот проснулся, и оба вошли в оранжерею.
Нужно было узнать, не вернулась ли Вера во время его отлучки. Он
велел разбудить и позвать
к себе Марину и послал ее посмотреть, дома ли барышня, или «уж вышла гулять».
На ответ, что «вышла», он
велел Марфенькин букет поставить
к Вере на стол и отворить в ее комнате окно, сказавши, что она поручила ему еще с вечера это сделать. Потом отослал ее, а сам занял свою позицию в беседке и ждал, замирая от удалявшейся, как буря, страсти, от ревности, и будто еще от чего-то… жалости, кажется…
Бабушка отпускала Марфеньку за Волгу,
к будущей родне, против обыкновения молчаливо, с некоторой печалью. Она не обременяла ее наставлениями, не вдавалась в мелочные предостережения, даже на вопросы Марфеньки, что взять с собой, какие платья, вещи — рассеянно отвечала: «Что тебе вздумается». И
велела Василисе и девушке Наталье, которую посылала с ней, снарядить и уложить, что нужно.
Она послала узнать, что Вера, прошла ли голова, придет ли она
к обеду? Вера
велела отвечать, что голове легче, просила прислать обед в свою комнату и сказала, что ляжет пораньше спать.
Она, накинув на себя меховую кацавейку и накрыв голову косынкой, молча сделала ему знак идти за собой и
повела его в сад. Там, сидя на скамье Веры, она два часа говорила с ним и потом воротилась, глядя себе под ноги, домой, а он, не зашедши
к ней, точно убитый, отправился
к себе,
велел камердинеру уложиться, послал за почтовыми лошадьми и уехал в свою деревню, куда несколько лет не заглядывал.
Василиса доложила барыне. Татьяна Марковна
велела позвать Меланхолиху, ту самую бабу-лекарку,
к которой отправляли дворовых и других простых людей на вылечку.