Неточные совпадения
— Нет, нет! Это напрасно, —
с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. — Свинкин ветреная голова. Иногда
черт знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился
с ним; а только нет,
он не замечен ни в чем таком…
Он не сделает, нет, нет! Завалялось дело где-нибудь; после отыщется.
Вошел человек неопределенных лет,
с неопределенной физиономией, в такой поре, когда трудно бывает угадать лета; не красив и не дурен, не высок и не низок ростом, не блондин и не брюнет. Природа не дала
ему никакой резкой, заметной
черты, ни дурной, ни хорошей.
Его многие называли Иваном Иванычем, другие — Иваном Васильичем, третьи — Иваном Михайлычем.
— А! Ты попрекаешь мне! Так
черт с тобой и
с твоим портером и шампанским! На, вот, возьми свои деньги… Куда, бишь, я
их положил? Вот совсем забыл, куда сунул проклятые!
— Ну, прощайте!
Черт с вами пока! —
с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозя Захару кулаком. — Смотри же, Илья Ильич, я найму тебе квартиру — слышишь ты? — прибавил
он.
От этого большую часть узора жизни, который
он чертил в своем уединении, занимал новый, свежий, сообразный
с потребностями времени план устройства имения и управления крестьянами.
Счастливый, сияющий, точно «
с месяцем во лбу», по выражению няньки, пришел
он домой, сел в угол дивана и быстро
начертил по пыли на столе крупными буквами: «Ольга».
Говоря
с ней при свидании,
он продолжал разговор дома, так что иногда войдет Захар, а
он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно разговаривал
с Ольгой, скажет
ему: «Ты, лысый
черт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я
с тобой не разделался…»
И
он не мог понять Ольгу, и бежал опять на другой день к ней, и уже осторожно,
с боязнью читал ее лицо, затрудняясь часто и побеждая только
с помощью всего своего ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в
чертах Ольги.
Он,
с огнем опытности в руках, пускался в лабиринт ее ума, характера и каждый день открывал и изучал все новые
черты и факты, и все не видел дна, только
с удивлением и тревогой следил, как ее ум требует ежедневно насущного хлеба, как душа ее не умолкает, все просит опыта и жизни.
Она слушает неподвижно, но не проронит слова, не пропустит ни одной
черты.
Он замолчит, она еще слушает, глаза еще спрашивают, и
он на этот немой вызов продолжает высказываться
с новой силой,
с новым увлечением.
Обломов вдруг остановил на своем друге неподвижный взгляд:
черты его окоченели на минуту, и румянец сбежал
с лица.
— А! так-то, кума! Хорошо, вот брат даст вам знать! А ты заплатишь мне за бесчестье! Где моя шляпа?
Черт с вами! Разбойники, душегубцы! — кричал
он, идучи по двору. — Заплатишь мне за бесчестье!
Он не
чертил ей таблиц и чисел, но говорил обо всем, многое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов,
он говорил
с увлечением,
с страстью:
он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но никогда не сглаживался в восприимчивом уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым
он освещал творимый ей космос.
— Да, мошенник какой-то! Он и векселя тоже скупает. Промышленник. Да
черт с ним! Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как
он, отстав от суеты, //
С ним подружился я в то время. // Мне нравились
его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен,
он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на
них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался
он. // На
их полях она встречает //
Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно
их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, //
С досады взоры опустив, // Надулся
он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, //
Он стал
чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Быть может,
он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; //
Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. //
Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною
чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, //
Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. //
Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука //
С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, //
Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же
черт возьмет тебя!»