Неточные совпадения
«Доношу
твоей барской милости,
что у тебя в вотчине, кормилец наш, все благополучно.
— Староста
твой мошенник, — вот
что я тебе скажу, — начал Тарантьев, пряча целковый в карман, — а ты веришь ему, разиня рот.
— Эх, ты! Не знаешь ничего. Да все мошенники натурально пишут — уж это ты мне поверь! Вот, например, — продолжал он, указывая на Алексеева, — сидит честная душа, овца овцой, а напишет ли он натурально? — Никогда. А родственник его, даром
что свинья и бестия, тот напишет. И ты не напишешь натурально! Стало быть, староста
твой уж потому бестия,
что ловко и натурально написал. Видишь ведь, как прибрал слово к слову: «Водворить на место жительства».
— Я управитель,
что ли,
твой? — надменно возразил Тарантьев. — Да и отвык я с мужиками-то обращаться…
— Продолжай же дорисовывать мне идеал
твоей жизни… Ну, добрые приятели вокруг;
что ж дальше? Как бы ты проводил дни свои?
— В этом же углу лежат и замыслы
твои «служить, пока станет сил, потому
что России нужны руки и головы для разработывания неистощимых источников (
твои слова); работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит жить другой, артистической, изящной стороной жизни, жизни художников, поэтов».
— Так из
чего же, — заговорил он, помолчав, — ты бьешься, если цель
твоя не обеспечить себя навсегда и удалиться потом на покой, отдохнуть?..
— Все! я узнаю из
твоих слов себя: и мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя — я добр, деятелен; нет — скучно, лень, хочется лечь и ни о
чем не думать… Люби, не стыдись своей любви…
— Представь, — говорил он, —
что Сонечка, которая не стоит
твоего мизинца, вдруг не узнала бы тебя при встрече!
—
Что это тебя не дождешься? Где ты шатаешься? — строго спросил Тарантьев, подавая ему свою мохнатую руку. — И
твой старый черт совсем от рук отбился: спрашиваю закусить — нету, водки — и той не дал.
— Где же
твой извозчик? И за
что три целковых?
— И увидишь, — продолжал он, —
что тетке
твоей сделается дурно, дамы бросятся вон, а мужчины лукаво и смело посмотрят на тебя…
— Илья! — серьезно заговорила она. — Помнишь, в парке, когда ты сказал,
что в тебе загорелась жизнь, уверял,
что я — цель
твоей жизни,
твой идеал, взял меня за руку и сказал,
что она
твоя, — помнишь, как я дала тебе согласие?
— Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил он. — Думаешь,
что я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной,
твоего имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе,
что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал он.
— Этого ничего не нужно, никто не требует! Зачем мне
твоя жизнь? Ты сделай,
что надо. Это уловка лукавых людей предлагать жертвы, которых не нужно или нельзя приносить, чтоб не приносить нужных. Ты не лукав — я знаю, но…
— Выпьем? Из каких это доходов? На
твои,
что ль?
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состареться никогда! Нет, это не то… в старости силы падают и перестают бороться с жизнью. Нет,
твоя грусть, томление — если это только то,
что я думаю, — скорее признак силы… Поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне… Может быть, и с тобой то же… Если это так — это не глупости.
—
Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не
твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть
твоя была то,
что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Не скажу тебе,
что года через четыре она будет станцией дороги,
что мужики
твои пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатится
твой хлеб к пристани…
— Да, помню имя: это
твой товарищ и друг.
Что с ним сталось?
С ребятами, с дево́чками // Сдружился, бродит по лесу… // Недаром он бродил! // «Коли платить не можете, // Работайте!» — А в
чем твоя // Работа? — «Окопать // Канавками желательно // Болото…» Окопали мы… // «Теперь рубите лес…» // — Ну, хорошо! — Рубили мы, // А немчура показывал, // Где надобно рубить. // Глядим: выходит просека! // Как просеку прочистили, // К болоту поперечины // Велел по ней возить. // Ну, словом: спохватились мы, // Как уж дорогу сделали, // Что немец нас поймал!
Неточные совпадения
Хлестаков. Ну, хозяин, хозяин… Я плевать на
твоего хозяина!
Что там такое?
Анна Андреевна. У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина.
Что тебе глядеть на них? не нужно тебе глядеть на них. Тебе есть примеры другие — перед тобою мать
твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Городничий. Ах, боже мой, вы всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну
что, друг, как
твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да за дело, чтоб он знал полезное. А ты
что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать на
твою голову и на
твою важность!
Анна Андреевна. Ну
что, скажи: к
твоему барину слишком, я думаю, много ездит графов и князей?