Неточные совпадения
— Нет, нет! Это напрасно, — с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. — Свинкин ветреная голова. Иногда черт знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с ним; а только нет, он не замечен
ни в
чем таком… Он не сделает, нет, нет! Завалялось
дело где-нибудь; после отыщется.
Но все это
ни к
чему не повело. Из Михея не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба не разрушила замыслов старика. Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить ее к
делу, но за смертью отца он не успел поступить в суд и был увезен в Петербург каким-то благодетелем, который нашел ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нем.
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, выписки, рыться в
делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились,
ни на
чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно
дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье — и конца этому никогда нет!
Он понял,
что ему досталось в удел семейное счастье и заботы об имении. До тех пор он и не знал порядочно своих
дел: за него заботился иногда Штольц. Не ведал он хорошенько
ни дохода,
ни расхода своего, не составлял никогда бюджета — ничего.
Сверх того, Захар и сплетник. В кухне, в лавочке, на сходках у ворот он каждый
день жалуется,
что житья нет,
что этакого дурного барина еще и не слыхано: и капризен-то он, и скуп, и сердит, и
что не угодишь ему
ни в
чем,
что, словом, лучше умереть,
чем жить у него.
— Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, — продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, —
дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на полу, галоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах.
Чего ни спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда…
Ты все это знаешь, видел,
что я воспитан нежно,
что я
ни холода,
ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным
делом не занимался.
Потом Обломову приснилась другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой стороне, где нет
ни ночей,
ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не делает, а день-деньской только и знают,
что гуляют всё добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы,
что ни в сказке сказать,
ни пером описать.
Зачем им разнообразие, перемены, случайности, на которые напрашиваются другие? Пусть же другие и расхлебывают эту чашу, а им, обломовцам,
ни до
чего и
дела нет. Пусть другие живут, как хотят.
Победа не решалась никак; может быть, немецкая настойчивость и преодолела бы упрямство и закоснелость обломовцев, но немец встретил затруднения на своей собственной стороне, и победе не суждено было решиться
ни на ту,
ни на другую сторону.
Дело в том,
что сын Штольца баловал Обломова, то подсказывая ему уроки, то делая за него переводы.
Он говорил,
что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до последнего
дня, не пролив
ни одной капли напрасно, и
что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия
ни пылала в них».
— Как же не беда? — продолжал Обломов. — Мужики были так себе, ничего не слышно,
ни хорошего,
ни дурного, делают свое
дело,
ни за
чем не тянутся; а теперь развратятся! Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги… не будет проку!
Дела-то своего нет, они разбросались на все стороны, не направились
ни на
что.
—
Ни за
что; не то
что тебе, а все может случиться: ну, как лопнет, вот я и без гроша. То ли
дело в банк?
«Да
что же тут дерзкого? — спросила она себя. — Ну, если он в самом
деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако как же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой
ни за
что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
— Да, да, — повторял он, — я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я завтра пошлю к вам не за
делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать,
что они уж вас видели… Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь,
что вы любите меня, как не любили
ни отца,
ни тетку,
ни…
Может быть, на лице вашем выразилась бы печаль (если правда,
что вам нескучно было со мной), или вы, не поняв моих добрых намерений, оскорбились бы:
ни того,
ни другого я не перенесу, заговорю опять не то, и честные намерения разлетятся в прах и кончатся уговором видеться на другой
день.
— Все! я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет
дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя — я добр, деятелен; нет — скучно, лень, хочется лечь и
ни о
чем не думать… Люби, не стыдись своей любви…
Она крепко пожимала ему руку и весело, беззаботно смотрела на него, так явно и открыто наслаждаясь украденным у судьбы мгновением,
что ему даже завидно стало,
что он не
разделяет ее игривого настроения. Как, однако ж,
ни был он озабочен, он не мог не забыться на минуту, увидя лицо ее, лишенное той сосредоточенной мысли, которая играла ее бровями, вливалась в складку на лбу; теперь она являлась без этой не раз смущавшей его чудной зрелости в чертах.
— Я не шучу, право так! — сказала она покойно. — Я нарочно забыла дома браслет, a ma tante просила меня сходить в магазин. Ты
ни за
что не выдумаешь этого! — прибавила она с гордостью, как будто
дело сделала.
— Ты засыпал бы с каждым
днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо
дня в
день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать
ни о
чем; ложились бы спать и благодарили Бога,
что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за
что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
Ни внезапной краски,
ни радости до испуга,
ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему,
что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет,
что на
днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль,
что я не могу поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
Какая-нибудь постройка,
дела по своему или обломовскому имению, компанейские операции — ничто не делалось без ее ведома или участия.
Ни одного письма не посылалось без прочтения ей, никакая мысль, а еще менее исполнение, не проносилось мимо нее; она знала все, и все занимало ее, потому
что занимало его.
Анисью, которую он однажды застал там, он обдал таким презрением, погрозил так серьезно локтем в грудь,
что она боялась заглядывать к нему. Когда
дело было перенесено в высшую инстанцию, на благоусмотрение Ильи Ильича, барин пошел было осмотреть и распорядиться как следует, построже, но, всунув в дверь к Захару одну голову и поглядев с минуту на все,
что там было, он только плюнул и не сказал
ни слова.
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье в
день и наблюдать только одно по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены как можно крепче. Более она
ни во
что не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней и столом, поила весь дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.