Неточные совпадения
У
него было еще три комнаты, но
он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет
его,
чего всякий день не
делалось.
Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да
он бы желал, чтоб это
сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от
него сметания пыли, мытья полов и т. п.
Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо,
что одна мысль об этом приводила барина
его в ужас.
Дело в том,
что Тарантьев мастер был только говорить; на словах
он решал все ясно и легко, особенно
что касалось других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места — словом, применить
им же созданную теорию к делу и дать
ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, —
он был совсем другой человек: тут
его не хватало —
ему вдруг и тяжело
делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое
он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог
что выйдет.
Он задумчиво сидел в креслах, в своей лениво-красивой позе, не замечая,
что вокруг
него делалось, не слушая,
что говорилось.
Он с любовью рассматривал и гладил свои маленькие, белые руки.
Захар неопрятен.
Он бреется редко; и хотя моет руки и лицо, но, кажется, больше делает вид,
что моет; да и никаким мылом не отмоешь. Когда
он бывает в бане, то руки у
него из черных
сделаются только часа на два красными, а потом опять черными.
— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке;
он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе.
Что этакому
сделается? Ничего. Трескает-то
он картофель да селедку. Нужда мечет
его из угла в угол,
он и бегает день-деньской.
Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
И как уголок
их был почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том,
что делается на белом свете: обозники с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали не больше
их. Не с
чем даже было сличить
им своего житья-бытья: хорошо ли
они живут, нет ли; богаты ли
они, бедны ли; можно ли было
чего еще пожелать,
что есть у других.
— Няня! Не видишь,
что ребенок выбежал на солнышко! Уведи
его в холодок; напечет
ему головку — будет болеть, тошно
сделается, кушать не станет.
Он этак у тебя в овраг уйдет!
Сам Обломов — старик тоже не без занятий.
Он целое утро сидит у окна и неукоснительно наблюдает за всем,
что делается на дворе.
В Обломовке верили всему: и оборотням и мертвецам. Расскажут ли
им,
что копна сена разгуливала по полю, —
они не задумаются и поверят; пропустит ли кто-нибудь слух,
что вот это не баран, а что-то другое, или
что такая-то Марфа или Степанида — ведьма,
они будут бояться и барана и Марфы:
им и в голову не придет спросить, отчего баран стал не бараном, а Марфа
сделалась ведьмой, да еще накинутся и на того, кто бы вздумал усомниться в этом, — так сильна вера в чудесное в Обломовке!
Норма жизни была готова и преподана
им родителями, а те приняли ее, тоже готовую, от дедушки, а дедушка от прадедушки, с заветом блюсти ее целость и неприкосновенность, как огонь Весты. Как
что делалось при дедах и отцах, так
делалось при отце Ильи Ильича, так, может быть,
делается еще и теперь в Обломовке.
— Вставайте, вставайте! — вдруг испуганным голосом заговорил
он. — Илья Ильич! Посмотрите-ка,
что вокруг вас
делается…
Ей не совсем нравилось это трудовое, практическое воспитание. Она боялась,
что сын ее
сделается таким же немецким бюргером, из каких вышел отец. На всю немецкую нацию она смотрела как на толпу патентованных мещан, не любила грубости, самостоятельности и кичливости, с какими немецкая масса предъявляет везде свои тысячелетием выработанные бюргерские права, как корова носит свои рога, не умея кстати
их спрятать.
— У
него окна по сю пору не выставлены: не слыхать,
что делается наруже, — прибавил Штольц.
Он в самом деле все глядел и не слыхал ее слов и молча поверял,
что в
нем делается; дотронулся до головы — там тоже что-то волнуется, несется с быстротой.
Он не успевает ловить мыслей: точно стая птиц, порхнули
они, а у сердца, в левом боку, как будто болит.
Но после свадьбы доступ в барские покои ей
сделался свободнее. Она помогала Захару, и в комнатах стало чище, и вообще некоторые обязанности мужа она взяла на себя, частью добровольно, частью потому,
что Захар деспотически возложил
их на нее.
— Сказал,
что здоровы;
что, мол,
ему делается?.. — отвечал Захар.
Все это отражалось в
его существе: в голове у
него была сеть ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит
он ее?
Что она скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст
ему поручение, о
чем спросит, будет довольна или нет? Все эти соображения
сделались насущными вопросами
его жизни.
Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась в
нем бодрость, когда
он замечал,
что от
его усталости уставала и она,
делалась небрежною, холодною. Тогда в
нем появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала опять, и симпатия била опять сильным и ясным ключом.
Тот обрадовался Обломову и без завтрака не хотел отпустить. Потом послал еще за приятелем, чтоб допроситься от
него, как это
делается, потому
что сам давно отстал от дел.
Он уж не видел,
что делается на сцене, какие там выходят рыцари и женщины; оркестр гремит, а
он и не слышит.
Он озирается по сторонам и считает, сколько знакомых в театре: вон тут, там — везде сидят, все спрашивают: «
Что это за господин входил к Ольге в ложу?..» — «Какой-то Обломов!» — говорят все.
— Ах, как я рада! Как я рада! — твердила она, улыбаясь и глядя на
него. — Я думала,
что не увижу тебя сегодня. Мне вчера такая тоска вдруг
сделалась — не знаю отчего, и я написала. Ты рад?
— И увидишь, — продолжал
он, —
что тетке твоей
сделается дурно, дамы бросятся вон, а мужчины лукаво и смело посмотрят на тебя…
Обломов боялся, чтоб и
ему не пришлось идти по мосткам на ту сторону, спрятался от Никиты, написав в ответ,
что у
него сделалась маленькая опухоль в горле,
что он не решается еще выходить со двора и
что «жестокая судьба лишает
его счастья еще несколько дней видеть ненаглядную Ольгу».
Как там отец
его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная,
что есть в доме вечно ходящее около
них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют
их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют
им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел,
что движется что-то живое и проворное в
его пользу и
что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у
него на столе, а белье
его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и
он не узнает, как это
сделается, не даст себе труда подумать,
чего ему хочется, а
оно будет угадано и принесено
ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
И главное, все это
делалось покойно: не было у
него ни опухоли у сердца, ни разу
он не волновался тревогой о том, увидит ли
он хозяйку или нет,
что она подумает,
что сказать ей, как отвечать на ее вопрос, как она взглянет, — ничего, ничего.
Знай
он это,
он бы узнал если не ту тайну, любит ли она
его или нет, так, по крайней мере, узнал бы, отчего так мудрено стало разгадать,
что делается с ней.
— Но я вас люблю, Ольга Сергевна! — сказал
он почти сурово. — Вы видели,
что в эти полгода
делалось со мной!
Чего же вам хочется: полного торжества? чтоб я зачах или рехнулся? Покорно благодарю!
— Простите, виноват! — извинялся
он. — Вот мы, не видя ничего, уж и поссорились. Я знаю,
что вы не можете хотеть этого, но вы не можете и стать в мое положение, и оттого вам странно мое движение — бежать. Человек иногда бессознательно
делается эгоистом.
Какая-нибудь постройка, дела по своему или обломовскому имению, компанейские операции — ничто не
делалось без ее ведома или участия. Ни одного письма не посылалось без прочтения ей, никакая мысль, а еще менее исполнение, не проносилось мимо нее; она знала все, и все занимало ее, потому
что занимало
его.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не
сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил
он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед
ним пылал камин, // И
он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой,
что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом,
что щеки
сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях,
он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Чичиков заглянул из-под низа
ему в рожу, желая знать,
что там
делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает,
что красавец!» Надобно сказать,
что Павел Иванович был сурьезно уверен в том,
что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у
него даже вовсе рожа.
Почтмейстер заметил,
что Чичикову предстоит священная обязанность,
что он может
сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по
его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так,
что Чичиков переехал к
нему в дом,
сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал
его в руку; все положили в палате,
что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.