Неточные совпадения
Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом
на все, что тут было,
прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum [видимость (лат.).] неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.
— О торговле, об эманципации женщин, о прекрасных апрельских днях, какие выпали нам
на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров. Как это вы не
читаете? Ведь тут наша вседневная жизнь. А пуще всего я ратую за реальное направление в литературе.
Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас
читать и склоню перед вами голову… — сказал он, улегшись опять покойно
на диване.
— Вот вы этак все
на меня!.. — Ну, ну, поди, поди! — в одно и то же время закричали друг
на друга Обломов и Захар. Захар ушел, а Обломов начал
читать письмо, писанное точно квасом,
на серой бумаге, с печатью из бурого сургуча. Огромные бледные буквы тянулись в торжественной процессии, не касаясь друг друга, по отвесной линии, от верхнего угла к нижнему. Шествие иногда нарушалось бледно-чернильным большим пятном.
Когда же Штольц приносил ему книги, какие надо еще
прочесть сверх выученного, Обломов долго глядел молча
на него.
Потом уж он не осиливал и первого тома, а большую часть свободного времени проводил, положив локоть
на стол, а
на локоть голову; иногда вместо локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему
прочесть.
Обломов успел, однако ж,
прочитать пожелтевшую от времени страницу,
на которой чтение прервано было месяц назад. Он положил книгу
на место и зевнул, потом погрузился в неотвязчивую думу «о двух несчастиях».
— А вот тут пишут, —
читал он еще, — что сочинения госпожи Жанлис перевели
на российский язык.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой
на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал
читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.
— Что такое? — спросил Штольц, посмотрев книгу. — «Путешествие в Африку». И страница,
на которой ты остановился, заплесневела. Ни газеты не видать…
Читаешь ли ты газеты?
— Вот этот желтый господин в очках, — продолжал Обломов, — пристал ко мне:
читал ли я речь какого-то депутата, и глаза вытаращил
на меня, когда я сказал, что не
читаю газет.
Потом лечь
на кушетку; жена вслух
читает что-нибудь новое; мы останавливаемся, спорим…
В то же время
читать газеты, книги, беспокоиться о том, зачем англичане послали корабль
на Восток…»
Встает он в семь часов,
читает, носит куда-то книги.
На лице ни сна, ни усталости, ни скуки.
На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности. Халата не видать
на нем: Тарантьев увез его с собой к куме с прочими вещами.
«Боже мой, какая она хорошенькая! Бывают же такие
на свете! — думал он, глядя
на нее почти испуганными глазами. — Эта белизна, эти глаза, где, как в пучине, темно и вместе блестит что-то, душа, должно быть! Улыбку можно
читать, как книгу; за улыбкой эти зубы и вся голова… как она нежно покоится
на плечах, точно зыблется, как цветок, дышит ароматом…»
Она иногда
читала, никогда не писала, но говорила хорошо, впрочем, больше по-французски. Однако ж она тотчас заметила, что Обломов не совсем свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла
на русскую речь.
Барон вел процесс, то есть заставлял какого-то чиновника писать бумаги,
читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с ними в присутственные места, а сам связями своими в свете давал этому процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду
на скорое и счастливое окончание. Это прекратило злые толки, и барона привыкли видеть в доме, как родственника.
— Нет, это тяжело, скучно! — заключил он. — Перееду
на Выборгскую сторону, буду заниматься,
читать, уеду в Обломовку… один! — прибавил потом с глубоким унынием. — Без нее! Прощай, мой рай, мой светлый, тихий идеал жизни!
Он не пошел ни
на четвертый, ни
на пятый день; не
читал, не писал, отправился было погулять, вышел
на пыльную дорогу, дальше надо в гору идти.
Он вдруг воскрес. И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное, сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись; заиграли краски
на щеках, задвигались мысли; в глазах сверкнули желания и воля. Она тоже ясно
прочла в этой немой игре лица, что у Обломова мгновенно явилась цель жизни.
Она по временам кидала
на него глубокий взгляд,
читала немудреный смысл, начертанный
на его лице, и думала: «Боже мой! Как он любит! Как он нежен, как нежен!» И любовалась, гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!
Однажды вдруг приступила к нему с вопросами о двойных звездах: он имел неосторожность сослаться
на Гершеля и был послан в город, должен был
прочесть книгу и рассказывать ей, пока она не удовлетворилась.
В другой раз, опять по неосторожности, вырвалось у него в разговоре с бароном слова два о школах живописи — опять ему работа
на неделю;
читать, рассказывать; да потом еще поехали в Эрмитаж: и там еще он должен был делом подтверждать ей прочитанное.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за новыми увражами и иногда целую ночь не спал, рылся,
читал, чтоб утром, будто нечаянно, отвечать
на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
— Не могу не сомневаться, — перебил он, — не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен во всем: ваш взгляд, голос, все говорит. Вы смотрите
на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею
читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять взглянуть
на вас, без этого я не верю. Что это?
Что за причина? Какой ветер вдруг подул
на Обломова? Какие облака нанес? И отчего он поднимает такое печальное иго? А, кажется, вчера еще он глядел в душу Ольги и видел там светлый мир и светлую судьбу,
прочитал свой и ее гороскоп. Что же случилось?
Обломову в самом деле стало почти весело. Он сел с ногами
на диван и даже спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И сердце и голова у него были наполнены; он жил. Он представлял себе, как Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда
прочтет. Что будет потом?..
Он посмотрел
на нее и мысленно
читал себе проклятия.
Она глядела
на него долго, как будто
читала в складках
на лбу, как в писаных строках, и сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла до темного вечера в саду и вдруг покраснела.
Обломов теперь только вспомнил, что в самый день переезда
на дачу Тарантьев привез ему бумагу, а он второпях подписал, не
читая.
«Дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына»,
прочитал Обломов
на воротах и велел въехать
на двор.
Обломова так и подмывало сказать: «был и все сделал», да он знает, что Ольга взглянет
на него так пристально, что
прочтет сейчас ложь
на лице. Он вздохнул в ответ.
— Вот-с, в контракте сказано, — говорил Иван Матвеевич, показывая средним пальцем две строки и спрятав палец в рукав, — извольте
прочесть: «Буде же я, Обломов, пожелаю прежде времени съехать с квартиры, то обязан передать ее другому лицу
на тех же условиях или, в противном случае, удовлетворить ее, Пшеницыну, сполна платою за весь год, по первое июня будущего года»,
прочитал Обломов.
— Вот-с копию извольте получить, а контракт принадлежит сестре, — мягко отозвался Иван Матвеевич, взяв контракт в руку. — Сверх того за огород и продовольствие из оного капустой, репой и прочими овощами, считая
на одно лицо, —
читал Иван Матвеевич, — примерно двести пятьдесят рублей…
Обломов и про деньги забыл; только когда,
на другой день утром, увидел мелькнувший мимо окон пакет братца, он вспомнил про доверенность и просил Ивана Матвеевича засвидетельствовать ее в палате. Тот
прочитал доверенность, объявил, что в ней есть один неясный пункт, и взялся прояснить.
Потом сядет дочитывать начатые
на даче книги, иногда приляжет небрежно с книгой
на диван и
читает.
Он
прочел страниц пятнадцать. Маша пришла звать его, не хочет ли пойти
на Неву: все идут посмотреть, как становится река. Он пошел и воротился к чаю.
Цыплята не пищали больше, они давно стали пожилыми курами и прятались по курятникам. Книг, присланных Ольгой, он не успел
прочесть: как
на сто пятой странице он положил книгу, обернув переплетом вверх, так она и лежит уже несколько дней.
И опять, как прежде, ему захотелось вдруг всюду, куда-нибудь далеко: и туда, к Штольцу, с Ольгой, и в деревню,
на поля, в рощи, хотелось уединиться в своем кабинете и погрузиться в труд, и самому ехать
на Рыбинскую пристань, и дорогу проводить, и
прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят, и в оперу — сегодня…
Воротясь вечером домой, он нашел у себя
на столе письмо из деревни, от соседа, его поверенного. Он бросился к лампе,
прочел — и у него опустились руки.
— Я получил очень неприятное письмо из деревни, в ответ
на посланную доверенность — помните? — сказал Обломов. — Вот потрудитесь
прочесть.
Иван Матвеевич взял письмо и привычными глазами бегал по строкам, а письмо слегка дрожало в его пальцах.
Прочитав, он положил письмо
на стол, а руки спрятал за спину.
— Да, кум, пока не перевелись олухи
на Руси, что подписывают бумаги, не
читая, нашему брату можно жить.
Он вздохнул и задумался, боролся с собой. Она
прочла эту борьбу
на лице.
К нему по-прежнему входила хозяйка, с предложением купить что-нибудь или откушать чего-нибудь; бегали хозяйские дети: он равнодушно-ласково говорил с первой, последним задавал уроки, слушал, как они
читают, и улыбался
на их детскую болтовню вяло и нехотя.
И он не мог понять Ольгу, и бежал опять
на другой день к ней, и уже осторожно, с боязнью
читал ее лицо, затрудняясь часто и побеждая только с помощью всего своего ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в чертах Ольги.
Иногда выражала она желание сама видеть и узнать, что видел и узнал он. И он повторял свою работу: ехал с ней смотреть здание, место, машину,
читать старое событие
на стенах,
на камнях. Мало-помалу, незаметно, он привык при ней вслух думать, чувствовать, и вдруг однажды, строго поверив себя, узнал, что он начал жить не один, а вдвоем, и что живет этой жизнью со дня приезда Ольги.
На лице у ней он
читал доверчивость к себе до ребячества; она глядела иногда
на него, как ни
на кого не глядела, а разве глядела бы так только
на мать, если б у ней была мать.
— Я не мешаю вам? — спросил он, садясь к окну в ее комнате, обращенному
на озеро. — Вы
читали?
Он сидел в простенке, который скрывал его лицо, тогда как свет от окна прямо падал
на нее, и он мог
читать, что было у ней
на уме.