Неточные совпадения
—
Прощай, —
сказал чиновник, — я заболтался, что-нибудь понадобится там…
— Что, лень или денег жаль? Эх ты, мешок! —
сказал он. — Ну,
прощай пока…
— Ну, так
прощай, —
сказал Тарантьев, опять надевая шляпу.
— Очень хорошо-с, — отвечал Алексеев. — В самом деле, еще помешаю как-нибудь… А я пойду пока
скажу, чтоб нас не ждали в Екатерингоф.
Прощайте, Илья Ильич.
—
Прощайте,
прощайте! —
сказали некоторые.
—
Прощайте, Татьяна Ивановна, —
сказал кучер. — Приходите-ка вечерком.
— Ну,
прощайте, —
сказали все.
Вот что он
скажет! Это значит идти вперед… И так всю жизнь!
Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум… когда же пожить? Не лучше ли остаться?
— Как вчера с сухарями… — вдруг вырвалось у ней, и она сама покраснела и Бог знает что дала бы, чтоб не
сказать этого. —
Простите — виновата!.. —
сказала она.
— Нет, поздно. Ты правду
сказал, — с задумчивым унынием говорила она, — мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей расстаться и замести след прошлого.
Прощай! — сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было по дорожке.
— Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это не я говорю, это
скажут люди, свет, и никогда не
простят тебе этого. Пойми, ради Бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты и в глазах света была чиста и безукоризненна, какова ты в самом деле…
И она хотела что-то
сказать, но ничего не
сказала, протянула ему руку, но рука, не коснувшись его руки, упала; хотела было также
сказать: «
прощай», но голос у ней на половине слова сорвался и взял фальшивую ноту; лицо исказилось судорогой; она положила руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней как будто вырвали оружие из рук. Умница пропала — явилась просто женщина, беззащитная против горя.
— Вы хотите, чтоб я не спала всю ночь? — перебила она, удерживая его за руку и сажая на стул. — Хотите уйти, не
сказав, что это… было, что я теперь, что я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же мне
скажет? Кто накажет меня, если я стою, или… кто
простит? — прибавила она и взглянула на него с такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам не бросился пред ней на колени.
— Ах, нет, Бог с тобой! — оправдывался Обломов, приходя в себя. — Я не испугался, но удивился; не знаю, почему это поразило меня. Давно ли? Счастлива ли?
скажи, ради Бога. Я чувствую, что ты снял с меня большую тяжесть! Хотя ты уверял меня, что она
простила, но знаешь… я не был покоен! Все грызло меня что-то… Милый Андрей, как я благодарен тебе!
— Что-о!
Прощай доходы: что генерал-то
сказал, я не договорил.
— Ну,
прощай, — заключил Штольц, — так я
скажу Ольге, что летом мы увидим тебя, если не у нас, так в Обломовке. Помни: она не отстанет!
—
Прощай, старая Обломовка! —
сказал он, оглянувшись в последний раз на окна маленького домика. — Ты отжила свой век!
— Друг! друг! истинный друг! — говорил Адуев со слезами на глазах. — За сто шестьдесят верст прискакать, чтоб
сказать прости! О, есть дружба в мире! навек, не правда ли? — говорил пылко Александр, стискивая руку друга и наскакивая на него.
Неточные совпадения
— Ну, вот тебе постель готова, —
сказала хозяйка. —
Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
— Пока
прощайте! Поручил вам <
сказать> наш общий приятель, что главное дело — спокойствие и присутствие духа.
—
Простите, Павел Иванович, я виноват! —
сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор, не будем больше никогда об этом говорить.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не
простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись,
скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не
скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно
сказать насчет той просьбы.
Скажите сами: имею ли я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет
простить мерзавцев.