Неточные совпадения
Алексеев
стал ходить взад и вперед
по комнате, потом остановился перед картиной, которую видел тысячу раз прежде, взглянул мельком в окно, взял какую-то вещь с этажерки, повертел в руках, посмотрел со
всех сторон и положил опять, а там пошел опять ходить, посвистывая, — это
все, чтоб не мешать Обломову встать и умыться. Так прошло минут десять.
Все смолкло. Одни кузнечики взапуски трещали сильнее. Из земли поднялись белые пары и разостлались
по лугу и
по реке. Река тоже присмирела; немного погодя и в ней вдруг кто-то плеснул еще в последний раз, и она
стала неподвижна.
В Обломовке верили
всему: и оборотням и мертвецам. Расскажут ли им, что копна сена разгуливала
по полю, — они не задумаются и поверят; пропустит ли кто-нибудь слух, что вот это не баран, а что-то другое, или что такая-то Марфа или Степанида — ведьма, они будут бояться и барана и Марфы: им и в голову не придет спросить, отчего баран
стал не бараном, а Марфа сделалась ведьмой, да еще накинутся и на того, кто бы вздумал усомниться в этом, — так сильна вера в чудесное в Обломовке!
— Он к вам частенько, — сказал дворник, — надоел
по ночам, проклятый: уж
все выйдут, и
все придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем парадное крыльцо заперто…
Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
—
Все это еще во-первых, — продолжала она, — ну, я не гляжу по-вчерашнему,
стало быть, вам теперь свободно, легко. Следует: во-вторых, что надо сделать, чтоб вы не соскучились?
Но когда однажды он понес поднос с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал,
по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и
весь поднос, она взяла поднос у него из рук, поставила другие стаканы, еще сахарницу, хлеб и так уставила
все, что ни одна чашка не шевельнулась, и потом показала ему, как взять поднос одной рукой, как плотно придержать другой, потом два раза прошла
по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни одна ложечка не пошевелилась на нем, Захару вдруг ясно
стало, что Анисья умнее его!
— Умрете… вы, — с запинкой продолжала она, — я буду носить вечный траур
по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую — роптать, проклинать не
стану, а про себя пожелаю вам счастья… Для меня любовь эта —
все равно что… жизнь, а жизнь…
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему я не спал
всю ночь, писал утром? Вот теперь, как
стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы
все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во
весь рот.
По мере того как она шла, лицо ее прояснялось, дыхание
становилось реже и покойнее, и она опять пошла ровным шагом. Она видела, как свято ее «никогда» для Обломова, и порыв гнева мало-помалу утихал и уступал место сожалению. Она шла
все тише, тише…
— Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик
по восьмому году да девочка
по шестому, — довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней
стало поживее, — еще бабушка наша, больная, еле ходит, и то в церковь только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги
стали отекать. И в церкви-то
все больше сидит на ступеньке. Вот и только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
Он бродил
по саду. Потом
стали сажать овощи в огороде; пришли разные праздники, Троица, Семик, Первое мая;
все это ознаменовалось березками, венками; в роще пили чай.
Постепенная осадка дна морского, осыпанье гор, наносный ил с прибавкой легких волканических взрывов —
все это совершилось
всего более в судьбе Агафьи Матвеевны, и никто,
всего менее она сама, не замечал это. Оно
стало заметно только
по обильным, неожиданным и бесконечным последствиям.
Все ее хозяйство, толченье, глаженье, просеванье и т. п. —
все это получило новый, живой смысл: покой и удобство Ильи Ильича. Прежде она видела в этом обязанность, теперь это
стало ее наслаждением. Она
стала жить по-своему полно и разнообразно.
Как он тревожился, когда, за небрежное объяснение, взгляд ее
становился сух, суров, брови сжимались и
по лицу разливалась тень безмолвного, но глубокого неудовольствия. И ему надо было положить двои, трои сутки тончайшей игры ума, даже лукавства, огня и
все свое уменье обходиться с женщинами, чтоб вызвать, и то с трудом, мало-помалу, из сердца Ольги зарю ясности на лицо, кротость примирения во взгляд и в улыбку.
Он
стал давать
по пятидесяти рублей в месяц еще, предположив взыскать эти деньги из доходов Обломова третьего года, но при этом растолковал и даже побожился сестре, что больше ни гроша не положит, и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту, и решил, что со
всем этим можно жить припеваючи.
Анисья
стала еще живее прежнего, потому что работы
стало больше:
все она движется, суетится, бегает, работает,
все по слову хозяйки. Глаза у ней даже ярче, и нос, этот говорящий нос, так и выставляется прежде
всей ее особы, так и рдеет заботой, мыслями, намерениями, так и говорит, хотя язык и молчит.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь? Был на двух местах, да не потрафил.
Все не то теперь, не по-прежнему; хуже
стало. В лакеи грамотных требуют: да и у знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито было народу.
Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!
Неточные совпадения
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И
всё тогда пошло на
стать. // Она езжала
по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню
по субботам, // Служанок била осердясь — //
Всё это мужа не спросясь.
Татьяна,
по совету няни // Сбираясь ночью ворожить, // Тихонько приказала в бане // На два прибора стол накрыть; // Но
стало страшно вдруг Татьяне… // И я — при мысли о Светлане // Мне
стало страшно — так и быть… // С Татьяной нам не ворожить. // Татьяна поясок шелковый // Сняла, разделась и в постель // Легла. Над нею вьется Лель, // А под подушкою пуховой // Девичье зеркало лежит. // Утихло
всё. Татьяна спит.
— Справедливо изволили заметить, ваше превосходительство. Но представьте же теперь мое положение… — Тут Чичиков, понизивши голос,
стал говорить как бы
по секрету: — У него в доме, ваше превосходительство, есть ключница, а у ключницы дети. Того и смотри,
все перейдет им.
Дело ходило
по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а
всех их много, Дробяжкин же человек мертвый,
стало быть, ему немного в том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы,
стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было так: что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая баба; столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, —
все это сваливалось в кладовые, и
все становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве.