Неточные совпадения
Фамилию его называли тоже различно:
одни говорили, что он Иванов,
другие звали Васильевым
или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который увидит его в первый раз, скажут имя его — тот забудет сейчас, и лицо забудет; что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и
других особенностей, как особых примет на теле, в его уме нет.
Он очень неловок: станет ли отворять ворота
или двери, отворяет
одну половинку,
другая затворяется, побежит к той, эта затворяется.
Он глядит, разиня рот от удивления, на падающие вещи, а не на те, которые остаются на руках, и оттого держит поднос косо, а вещи продолжают падать, — и так иногда он принесет на
другой конец комнаты
одну рюмку
или тарелку, а иногда с бранью и проклятиями бросит сам и последнее, что осталось в руках.
Несмотря, однако ж, на эту наружную угрюмость и дикость, Захар был довольно мягкого и доброго сердца. Он любил даже проводить время с ребятишками. На дворе, у ворот, его часто видели с кучей детей. Он их мирит, дразнит, устроивает игры
или просто сидит с ними, взяв
одного на
одно колено,
другого на
другое, а сзади шею его обовьет еще какой-нибудь шалун руками
или треплет его за бакенбарды.
События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от
одного к
другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в силах
одному противопоставить упругость воли
или увлечься разумом вслед за
другим.
По указанию календаря наступит в марте весна, побегут грязные ручьи с холмов, оттает земля и задымится теплым паром; скинет крестьянин полушубок, выйдет в
одной рубашке на воздух и, прикрыв глаза рукой, долго любуется солнцем, с удовольствием пожимая плечами; потом он потянет опрокинутую вверх дном телегу то за
одну, то за
другую оглоблю
или осмотрит и ударит ногой праздно лежащую под навесом соху, готовясь к обычным трудам.
Из трех
или четырех разбросанных там деревень была
одна Сосновка,
другая Вавиловка, в
одной версте
друг от
друга.
Как, дескать, можно запускать
или оставлять то и
другое? Надо сейчас принять меры. И говорят только о том, как бы починить мостик, что ли, через канаву
или огородить в
одном месте сад, чтоб скотина не портила деревьев, потому что часть плетня в
одном месте совсем лежала на земле.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют
одна за
другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша
или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.
Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то старался прятать
или обе за спину,
или одну за пазуху, а
другую за спину. Подавая начальнику бумагу и объясняясь, он
одну руку держал на спине, а средним пальцем
другой руки, ногтем вниз, осторожно показывал какую-нибудь строку
или слово и, показав, тотчас прятал руку назад, может быть, оттого, что пальцы были толстоваты, красноваты и немного тряслись, и ему не без причины казалось не совсем приличным выставлять их часто напоказ.
Сколько соображений — все для Обломова! Сколько раз загорались два пятна у ней на щеках! Сколько раз она тронет то тот, то
другой клавиш, чтоб узнать, не слишком ли высоко настроено фортепьяно,
или переложит ноты с
одного места на
другое! И вдруг нет его! Что это значит?
Какие это люди на свете есть счастливые, что за
одно словцо, так вот шепнет на ухо
другому,
или строчку продиктует,
или просто имя свое напишет на бумаге — и вдруг такая опухоль сделается в кармане, словно подушка, хоть спать ложись.
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом и несимметрично лежащими
одна над
другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку и не улыбнется, продолжает молча глядеть на него, как будто с упреком в легкомыслии
или с нетерпением,
или вдруг, вместо ответа на шутку, сделает глубокий вопрос и сопровождает его таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
— Ну, пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной
или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с
одной стороны дружба, с
другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
И молчание их было — иногда задумчивое счастье, о котором
одном мечтал, бывало, Обломов,
или мыслительная работа в одиночку над нескончаемым, задаваемым
друг другу материалом…
Неточные совпадения
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, //
Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж не смущается ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. // Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов,
друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про
одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу
или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя
или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла,
одно темнее,
другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми
или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
В
один мешочек отбирают всё целковики, в
другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами [Пряженцы — «маленькие пирожки с мясом и луком; подается к ним суп
или бульон».
Но господа средней руки, что на
одной станции потребуют ветчины, на
другой поросенка, на третьей ломоть осетра
или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем
или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».