Неточные совпадения
Он испытал чувство мирной
радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что
не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с
не ведомыми никому скорбями и
радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога липовая; я по селам шел, по деревне шел, все бабы спят, одна баба
не спит, на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет» и т. д.; когда медведь входил, наконец, в избу и готовился схватить похитителя своей ноги, ребенок
не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки к няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от
радости, что он
не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Тут вся их жизнь и наука, тут все их скорби и
радости: оттого они и гонят от себя всякую другую заботу и печаль и
не знают других
радостей; жизнь их кишела исключительно этими коренными и неизбежными событиями, которые и задавали бесконечную пищу их уму и сердцу.
— Кто ж бы это гость? — скажет хозяйка. — Уж
не Настасья ли Фаддеевна? Ах, дай-то Господи! Да нет; она ближе праздника
не будет. То-то бы
радости! То-то бы обнялись да наплакались с ней вдвоем! И к заутрене и к обедне бы вместе… Да куда мне за ней! Я даром что моложе, а
не выстоять мне столько!
И
радостью наслаждался, как сорванным по дороге цветком, пока он
не увял в руках,
не допивая чаши никогда до той капельки горечи, которая лежит в конце всякого наслаждения.
Он и среди увлечения чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным. Он
не ослеплялся красотой и потому
не забывал,
не унижал достоинства мужчины,
не был рабом, «
не лежал у ног» красавиц, хотя
не испытывал огненных
радостей.
Он никогда
не хотел видеть трепета в ней, слышать горячей мечты, внезапных слез, томления, изнеможения и потом бешеного перехода к
радости.
Не надо ни луны, ни грусти. Она
не должна внезапно бледнеть, падать в обморок, испытывать потрясающие взрывы…
— Иногда любовь
не ждет,
не терпит,
не рассчитывает… Женщина вся в огне, в трепете, испытывает разом муку и такие
радости, каких…
А он
не так воображал себе разговор с Захаром. Он вспомнил, как торжественно хотел он объявить об этом Захару, как Захар завопил бы от
радости и повалился ему в ноги; он бы дал ему двадцать пять рублей, а Анисье десять…
— Что ты такой нахмуренный сегодня? Молчишь? Ты
не рад? Я думала, ты с ума сойдешь от
радости, а он точно спит. Проснитесь, сударь, с вами Ольга!
«Нет,
не хочу благоприятного ответа, — подумала она, — он загордится и
не почувствует даже
радости, что у меня есть свое имение, дом, сад…
— Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил он. — Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а
не за тебя?
Не оберегаю, как стеной, твоего имени,
не бодрствую, как мать, чтоб
не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с
радостью умер! — со слезами досказал он.
Он взглянул на Ольгу: она без чувств. Голова у ней склонилась на сторону, из-за посиневших губ видны были зубы. Он
не заметил, в избытке
радости и мечтанья, что при словах: «когда устроятся дела, поверенный распорядится», Ольга побледнела и
не слыхала заключения его фразы.
Вдруг ему стало так легко, весело; он начал ходить из угла в угол, даже пощелкивал тихонько пальцами, чуть
не закричал от
радости, подошел к двери Ольги и тихо позвал ее веселым голосом...
Он подошел к ней. Брови у ней сдвинулись немного; она с недоумением посмотрела на него минуту, потом узнала: брови раздвинулись и легли симметрично, глаза блеснули светом тихой,
не стремительной, но глубокой
радости. Всякий брат был бы счастлив, если б ему так обрадовалась любимая сестра.
Ни внезапной краски, ни
радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он
не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что я
не могу поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
Она с тихой
радостью успокоила взгляд на разливе жизни, на ее широких полях и зеленых холмах.
Не бегала у ней дрожь по плечам,
не горел взгляд гордостью: только когда она перенесла этот взгляд с полей и холмов на того, кто подал ей руку, она почувствовала, что по щеке у ней медленно тянется слеза…
— Нет, нет,
не говори! — перебил Обломов. — Она сочтет меня бесчувственным, что я с
радостью услыхал о ее замужестве.
— А
радость разве
не чувство, и притом еще без эгоизма? Ты радуешься только ее счастью.
Мало-помалу испуг пропадал в лице Обломова, уступая место мирной задумчивости, он еще
не поднимал глаз, но задумчивость его через минуту была уж полна тихой и глубокой
радости, и когда он медленно взглянул на Штольца, во взгляде его уж было умиление и слезы.
Там караулила Ольга Андрея, когда он уезжал из дома по делам, и, завидя его, спускалась вниз, пробегала великолепный цветник, длинную тополевую аллею и бросалась на грудь к мужу, всегда с пылающими от
радости щеками, с блещущим взглядом, всегда с одинаким жаром нетерпеливого счастья, несмотря на то, что уже пошел
не первый и
не второй год ее замужества.
Что ж это счастье… вся жизнь… — говорила она все тише-тише, стыдясь этих вопросов, — все эти
радости, горе… природа… — шептала она, — все тянет меня куда-то еще; я делаюсь ничем
не довольна…
Она вздохнула, но, кажется, больше от
радости, что опасения ее кончились и она
не падает в глазах мужа, а напротив…
— Ах! — произнес он в ответ продолжительно, излив в этом ах всю силу долго таившейся в душе грусти и
радости, и никогда, может быть, со времени разлуки
не изливавшейся ни на кого и ни на что.
Поэтому она беспрекословно, даже с некоторою
радостью, согласилась на предложение Штольца взять его на воспитание, полагая, что там его настоящее место, а
не тут, «в черноте», с грязными ее племянниками, детками братца.
— Привел Господь дожить до этакой
радости меня, пса окаянного… — завопил он,
не то плача,
не то смеясь.
— Приду; как
не прийти взглянуть на Андрея Ильича? Чай, великонек стал! Господи!
Радости какой привел дождаться Господь! Приду, батюшка, дай Бог вам доброго здоровья и несчетные годы… — ворчал Захар вслед уезжавшей коляске.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и
радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и
радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Что ж? Тайну прелесть находила // И в самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то
радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего
не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
Зато и пламенная младость //
Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и
радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно
не новыми для нас.
— Ах, батюшка! ах, благодетель мой! — вскрикнул Плюшкин,
не замечая от
радости, что у него из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись, показали платье,
не весьма приличное для рассматриванья.