Неточные совпадения
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они
живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене
и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по
годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них
и корка зря
не валяется: наделают сухариков да с пивом
и выпьют!
У него был свой сын, Андрей, почти одних
лет с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который почти никогда
не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что
живет не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его
и приласкать-то некому,
и никто любимого пирожка
не испечет ему.
Они никогда
не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда
и цвели здоровьем
и весельем, оттого там
жили долго; мужчины в сорок
лет походили на юношей; старики
не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая
и незаметно испуская последний вздох. Оттого
и говорят, что прежде был крепче народ.
— Да, — скажет потом какой-нибудь из гостей с глубоким вздохом, — вот муж-то Марьи Онисимовны, покойник Василий Фомич, какой был, Бог с ним, здоровый, а умер!
И шестидесяти
лет не прожил, —
жить бы этакому сто
лет!
С тех пор Иван Богданович
не видал ни родины, ни отца. Шесть
лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать
лет живет в России
и благословляет свою судьбу.
Он говорил, что «нормальное назначение человека —
прожить четыре времени
года, то есть четыре возраста, без скачков,
и донести сосуд жизни до последнего дня,
не пролив ни одной капли напрасно,
и что ровное
и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них».
И в Обломове играла такая же жизнь; ему казалось, что он
живет и чувствует все это —
не час,
не два, а целые
годы…
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она
не начинала еще
жить,
и она иногда обижалась, зачем он считает ее за девочку, тогда как ей двадцать
лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она только что начала
жить.
Ей было
лет тридцать. Она была очень бела
и полна в лице, так что румянец, кажется,
не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем
не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как
и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих
жил.
— Да неужели вы с меня за целый
год хотите взять, когда я у вас
и двух недель
не прожил? — перебил его Обломов.
Он стал давать по пятидесяти рублей в месяц еще, предположив взыскать эти деньги из доходов Обломова третьего
года, но при этом растолковал
и даже побожился сестре, что больше ни гроша
не положит,
и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту,
и решил, что со всем этим можно
жить припеваючи.
Шли
годы, а они
не уставали
жить. Настала
и тишина, улеглись
и порывы; кривизны жизни стали понятны, выносились терпеливо
и бодро, а жизнь все
не умолкала у них.
Илья Ильич
жил как будто в золотой рамке жизни, в которой, точно в диораме, только менялись обычные фазисы дня
и ночи
и времен
года; других перемен, особенно крупных случайностей, возмущающих со дна жизни весь осадок, часто горький
и мутный,
не бывало.
Неточные совпадения
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать
не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке,
и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько
жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель
и пожитки,
и уже казалось, что в этой комнате
лет десять
жили люди.
— Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы
и вышли перед фрунт навеселе, да уж
и досталось нам, как Алексей Петрович узнал:
не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть
не отдал под суд. Оно
и точно: другой раз целый
год живешь, никого
не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж
и нет? Конечно, так
и должно быть. Разве двадцать
лет беспрерывного гнета
не добьют окончательно? Вода камень точит.
И зачем, зачем же
жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно так, как по книге, а
не иначе!»
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте
и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь
не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже
и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах
и презрительно
не обращает на него внимания, — позвольте
и мне с своей стороны разъяснить, что я
живу у ней уж около трех
лет, с самого приезда из провинции
и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне
и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
— Случайно-с… Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее… Да
не беспокойтесь, я
не надоедлив;
и с шулерами уживался,
и князю Свирбею, моему дальнему родственнику
и вельможе,
не надоел,
и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать,
и с Марфой Петровной семь
лет безвыездно
проживал,
и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал,
и на шаре с Бергом, может быть, полечу.