Неточные совпадения
— А я говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных? Вот
как ты
помнишь, что тебе говорят! Смотри же, чтоб к следующей субботе непременно было, а то долго
не приду. Вишь, ведь
какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару и пустив одно облако дыма на воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя.
— Впору; вот
не впору! — перебил Тарантьев. — А
помнишь, я примеривал твой сюртук:
как на меня сшит! Захар, Захар! Поди-ка сюда, старая скотина! — кричал Тарантьев.
—
Не дам! — холодно отвечал Захар. — Пусть прежде они принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и
поминай как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублев стоит.
Не дам фрака!
—
Как не оставалось? — перебил Илья Ильич. — Я очень хорошо
помню: вот
какой кусок был…
Ты, может быть, думаешь, глядя,
как я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что я лежу
как пень да сплю; нет,
не сплю я, а думаю все крепкую думу, чтоб крестьяне
не потерпели ни в чем нужды, чтоб
не позавидовали чужим, чтоб
не плакались на меня Господу Богу на Страшном суде, а молились бы да
поминали меня добром.
— Змея! — произнес Захар, всплеснув руками, и так приударил плачем,
как будто десятка два жуков влетели и зажужжали в комнате. — Когда же я змею
поминал? — говорил он среди рыданий. — Да я и во сне-то
не вижу ее, поганую!
— Так это Марья Онисимовна: она любит пироги с грибами —
как это
не помнишь! Да и Марья Онисимовна
не до Ильина дня, а до Прохора и Никанора гостила.
— Да… да… — говорил Обломов, беспокойно следя за каждым словом Штольца, —
помню, что я, точно… кажется…
Как же, — сказал он, вдруг вспомнив прошлое, — ведь мы, Андрей, сбирались сначала изъездить вдоль и поперек Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься в Геркулан. С ума чуть
не сошли! Сколько глупостей!..
— Ты ли это, Илья? — говорил Андрей. — А
помню я тебя тоненьким, живым мальчиком,
как ты каждый день с Пречистенки ходил в Кудрино; там, в садике… ты
не забыл двух сестер?
Не забыл Руссо, Шиллера, Гете, Байрона, которых носил им и отнимал у них романы Коттень, Жанлис… важничал перед ними, хотел очистить их вкус?..
—
Как, ты и это
помнишь, Андрей?
Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех
не поднял. Там все это и умерло, больше
не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений
не было у меня;
не терял я ничего; никакое ярмо
не тяготит моей совести: она чиста,
как стекло; никакой удар
не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Я и говорил, но,
помните,
как: с боязнью, чтоб вы
не поверили, чтоб этого
не случилось; я вперед говорил все, что могут потом сказать другие, чтоб приготовить вас
не слушать и
не верить, а сам торопился видеться с вами и думал: «Когда-то еще другой придет, я пока счастлив».
— А я-то! — задумчиво говорила она. — Я уж и забыла,
как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и
не был два дня —
помнишь, рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей,
как ты с Захаром; вижу,
как она потихоньку плачет, и мне вовсе
не жаль ее.
Не отвечаю ma tante,
не слышу, что она говорит, ничего
не делаю, никуда
не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
Помните, Илья Ильич, — вдруг гордо прибавила она, встав со скамьи, — что я много выросла с тех пор,
как узнала вас, и знаю,
как называется игра, в которую вы играете… но слез моих вы больше
не увидите…
— Ах, нет! Ты все свое!
Как не надоест! Что такое я хотела сказать?.. Ну, все равно, после вспомню. Ах,
как здесь хорошо: листья все упали, feuilles d’automne [осенние листья (фр.).] —
помнишь Гюго? Там вон солнце, Нева… Пойдем к Неве, покатаемся в лодке…
— A propos о деревне, — прибавил он, — в будущем месяце дело ваше кончится, и в апреле вы можете ехать в свое имение. Оно невелико, но местоположение — чудо! Вы будете довольны.
Какой дом! Сад! Там есть один павильон, на горе: вы его полюбите. Вид на реку… вы
не помните, вы пяти лет были, когда папа выехал оттуда и увез вас.
— Прости меня, мой друг! — заговорила она нежно, будто слезами. — Я
не помню, что говорю: я безумная! Забудь все; будем по-прежнему; пусть все останется,
как было…
Обломов
не помнил, где он сидит, даже сидел ли он: машинально смотрел и
не замечал,
как забрезжилось утро; слышал и
не слыхал,
как раздался сухой кашель старухи,
как стал дворник колоть дрова на дворе,
как застучали и загремели в доме, видел и
не видал,
как хозяйка и Акулина пошли на рынок,
как мелькнул пакет мимо забора.
—
Не говори,
не поминай! — торопливо перебил его Обломов, — я и то вынес горячку, когда увидел,
какая бездна лежит между мной и ею, когда убедился, что я
не стою ее… Ах, Андрей! если ты любишь меня,
не мучь,
не поминай о ней: я давно указывал ей ошибку, она
не хотела верить… право, я
не очень виноват…
Неточные совпадения
Когда ж и где, в
какой пустыне, // Безумец, их забудешь ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где
мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы
не оставили следов: // Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, //
Как на лугах ваш легкий след.
Я
помню море пред грозою: //
Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою // С любовью лечь к ее ногам! //
Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет, никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я
не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет, никогда порыв страстей // Так
не терзал души моей!
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его
не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто
не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, //
Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
— То есть, если бы он
не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и
не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и
помнят.
— Ну, вот вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я
помню,
как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите,
какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми,
как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах,
как он мне показался противным! Вы
не можете себе представить, Анна Григорьевна, до
какой степени он мне показался противным.