— Верьте же мне, — заключила она, — как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже
не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, — сказала она с уверенностью в голосе, — в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
Неточные совпадения
Впрочем, надо
отдать им справедливость, что и любовь их, если разделить ее на градусы, до степени жара никогда
не доходит.
У него был свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым, да еще
отдали ему одного мальчика, который почти никогда
не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет
не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка
не испечет ему.
Старые служаки, чада привычки и питомцы взяток, стали исчезать. Многих, которые
не успели умереть, выгнали за неблагонадежность, других
отдали под суд: самые счастливые были те, которые, махнув рукой на новый порядок вещей, убрались подобру да поздорову в благоприобретенные углы.
Позы, жесты ее исполнены достоинства; она очень ловко драпируется в богатую шаль, так кстати обопрется локтем на шитую подушку, так величественно раскинется на диване. Ее никогда
не увидишь за работой: нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре. Она и приказания слугам и служанкам
отдавала небрежным тоном, коротко и сухо.
— Ольга, можно ли так обижать меня! Ужели вы
не верите, что я
отдал бы теперь полжизни, чтоб услышать ваш смех и
не видеть слез…
Она опять близко подвинулась к нему и наклонила еще голову; веки были опущены совсем… Она почти дрожала. Он
отдал письмо: она
не поднимала головы,
не отходила.
—
Не поедешь! — равнодушно повторил Тарантьев. — А ты вот лучше деньги-то за полгода вперед
отдай.
— Где хочешь достань: брат кумы, Иван Матвеич, шутить
не любит. Сейчас в управу подаст:
не разделаешься. Да я свои заплатил,
отдай мне.
— Да
не тебе ли в руки
отдал, как вы переезжали? А ты куда-то сунул в узел да спрашиваешь еще…
— Да, вот на экипаж много вышло, — вспомнил Обломов, глядя на Захара. — Ты
не помнишь ли, сколько мы на даче
отдали извозчику?
Она требовала ответа о здоровье. Обломов, написав ответ, сам
отдал его Никите и прямо из передней выпроводил его на двор и провожал глазами до калитки, чтоб он
не вздумал зайти на кухню и повторить там «клевету» и чтоб Захар
не пошел провожать его на улицу.
В ее суетливой заботливости о его столе, белье и комнатах он видел только проявление главной черты ее характера, замеченной им еще в первое посещение, когда Акулина внесла внезапно в комнату трепещущего петуха и когда хозяйка, несмотря на то, что смущена была неуместною ревностью кухарки, успела, однако, сказать ей, чтоб она
отдала лавочнику
не этого, а серого петуха.
— Нет, вы мне
отдайте отчет о моем Илье, — настаивал Штольц, — что вы с ним сделали? Отчего
не привезли с собой?
— Поблекнет, как ваша сирень! — заключил он. — Вы взяли урок: теперь настала пора пользоваться им. Начинается жизнь:
отдайте мне ваше будущее и
не думайте ни о чем — я ручаюсь за все. Пойдемте к тетке.
Она поглядела на него тупо, потом вдруг лицо у ней осмыслилось, даже выразило тревогу. Она вспомнила о заложенном жемчуге, о серебре, о салопе и вообразила, что Штольц намекает на этот долг; только никак
не могла понять, как узнали об этом, она ни слова
не проронила
не только Обломову об этой тайне, даже Анисье, которой
отдавала отчет в каждой копейке.
— Они ничего
не должны. Были должны постом мяснику двенадцать с полтиной, так еще на третьей неделе
отдали; за сливки молочнице тоже заплатили — они ничего
не должны.
— Они мне
не должны, — отвечала она, — а что я закладывала серебро, земчуг и мех, так это я для себя закладывала. Маше и себе башмаки купила, Ванюше на рубашки да в зеленные лавки
отдала. А на Илью Ильича ни копеечки
не пошло.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь
отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь
не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе, я без того
не выйду…
«
Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего
не нужно», — с недоверчивостью к себе думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно
отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Она пополнела; грудь и плечи сияли тем же довольством и полнотой, в глазах светились кротость и только хозяйственная заботливость. К ней воротились то достоинство и спокойствие, с которыми она прежде властвовала над домом, среди покорных Анисьи, Акулины и дворника. Она по-прежнему
не ходит, а будто плавает, от шкафа к кухне, от кухни к кладовой, и мерно, неторопливо
отдает приказания с полным сознанием того, что делает.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам
отдаю.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить
не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих
отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли
отдавал в залог.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб
не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, //
Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму
отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем
отдать ее. Обычай для меня — святыня.