— Верьте же мне, — заключила она, — как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже
не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, — сказала она с уверенностью в голосе, — в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
Неточные совпадения
Впрочем, надо
отдать им справедливость, что и любовь их, если разделить ее на градусы, до степени жара никогда
не доходит.
У него был свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым, да еще
отдали ему одного мальчика, который почти никогда
не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет
не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка
не испечет ему.
Старые служаки, чада привычки и питомцы взяток, стали исчезать. Многих, которые
не успели умереть, выгнали за неблагонадежность, других
отдали под суд: самые счастливые были те, которые, махнув рукой на новый порядок вещей, убрались подобру да поздорову в благоприобретенные углы.
Позы, жесты ее исполнены достоинства; она очень ловко драпируется в богатую шаль, так кстати обопрется локтем на шитую подушку, так величественно раскинется на диване. Ее никогда
не увидишь за работой: нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре. Она и приказания слугам и служанкам
отдавала небрежным тоном, коротко и сухо.
— Ольга, можно ли так обижать меня! Ужели вы
не верите, что я
отдал бы теперь полжизни, чтоб услышать ваш смех и
не видеть слез…
Она опять близко подвинулась к нему и наклонила еще голову; веки были опущены совсем… Она почти дрожала. Он
отдал письмо: она
не поднимала головы,
не отходила.
—
Не поедешь! — равнодушно повторил Тарантьев. — А ты вот лучше деньги-то за полгода вперед
отдай.
— Где хочешь достань: брат кумы, Иван Матвеич, шутить
не любит. Сейчас в управу подаст:
не разделаешься. Да я свои заплатил,
отдай мне.
— Да
не тебе ли в руки
отдал, как вы переезжали? А ты куда-то сунул в узел да спрашиваешь еще…
— Да, вот на экипаж много вышло, — вспомнил Обломов, глядя на Захара. — Ты
не помнишь ли, сколько мы на даче
отдали извозчику?
Она требовала ответа о здоровье. Обломов, написав ответ, сам
отдал его Никите и прямо из передней выпроводил его на двор и провожал глазами до калитки, чтоб он
не вздумал зайти на кухню и повторить там «клевету» и чтоб Захар
не пошел провожать его на улицу.
В ее суетливой заботливости о его столе, белье и комнатах он видел только проявление главной черты ее характера, замеченной им еще в первое посещение, когда Акулина внесла внезапно в комнату трепещущего петуха и когда хозяйка, несмотря на то, что смущена была неуместною ревностью кухарки, успела, однако, сказать ей, чтоб она
отдала лавочнику
не этого, а серого петуха.
— Нет, вы мне
отдайте отчет о моем Илье, — настаивал Штольц, — что вы с ним сделали? Отчего
не привезли с собой?
— Поблекнет, как ваша сирень! — заключил он. — Вы взяли урок: теперь настала пора пользоваться им. Начинается жизнь:
отдайте мне ваше будущее и
не думайте ни о чем — я ручаюсь за все. Пойдемте к тетке.
Она поглядела на него тупо, потом вдруг лицо у ней осмыслилось, даже выразило тревогу. Она вспомнила о заложенном жемчуге, о серебре, о салопе и вообразила, что Штольц намекает на этот долг; только никак
не могла понять, как узнали об этом, она ни слова
не проронила
не только Обломову об этой тайне, даже Анисье, которой
отдавала отчет в каждой копейке.
— Они ничего
не должны. Были должны постом мяснику двенадцать с полтиной, так еще на третьей неделе
отдали; за сливки молочнице тоже заплатили — они ничего
не должны.
— Они мне
не должны, — отвечала она, — а что я закладывала серебро, земчуг и мех, так это я для себя закладывала. Маше и себе башмаки купила, Ванюше на рубашки да в зеленные лавки
отдала. А на Илью Ильича ни копеечки
не пошло.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь
отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь
не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе, я без того
не выйду…
«
Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего
не нужно», — с недоверчивостью к себе думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно
отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Она пополнела; грудь и плечи сияли тем же довольством и полнотой, в глазах светились кротость и только хозяйственная заботливость. К ней воротились то достоинство и спокойствие, с которыми она прежде властвовала над домом, среди покорных Анисьи, Акулины и дворника. Она по-прежнему
не ходит, а будто плавает, от шкафа к кухне, от кухни к кладовой, и мерно, неторопливо
отдает приказания с полным сознанием того, что делает.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да, если вы
не согласитесь
отдать руки Марьи Антоновны, то я черт знает что готов…
«Давно мы
не работали, // Давайте — покосим!» // Семь баб им косы
отдали. // Проснулась, разгорелася // Привычка позабытая // К труду! Как зубы с голоду, // Работает у каждого // Проворная рука. // Валят траву высокую, // Под песню, незнакомую // Вахлацкой стороне; // Под песню, что навеяна // Метелями и вьюгами // Родимых деревень: // Заплатова, Дырявина, // Разутова, Знобишина, // Горелова, Неелова — // Неурожайка тож…
Уж сумма вся исполнилась, // А щедрота народная // Росла: — Бери, Ермил Ильич, //
Отдашь,
не пропадет! — // Ермил народу кланялся // На все четыре стороны, // В палату шел со шляпою, // Зажавши в ней казну. // Сдивилися подьячие, // Позеленел Алтынников, // Как он сполна всю тысячу // Им выложил на стол!.. //
Не волчий зуб, так лисий хвост, — // Пошли юлить подьячие, // С покупкой поздравлять! // Да
не таков Ермил Ильич, //
Не молвил слова лишнего. // Копейки
не дал им!
Судья, который,
не убояся ни мщения, ни угроз сильного,
отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой.
Г-жа Простакова. Старинные люди, мой отец!
Не нынешний был век. Нас ничему
не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца
отдать в школу. К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, Царство ему Небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну ребенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и
не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет.