Неточные совпадения
Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью,
как у больного
или как у человека, который хочет спать, ни случайностью,
как у того,
кто устал, ни наслаждением,
как у лентяя: это было его нормальным состоянием.
Он был
как будто один в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех,
кто где спит; остановится и осмотрит пристально,
как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал,
как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался,
как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет,
или проткнет сквозь нее соломинку и следит,
как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком,
как он сосет кровь пойманной мухи,
как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Ему представлялись даже знакомые лица и мины их при разных обрядах, их заботливость и суета. Дайте им
какое хотите щекотливое сватовство,
какую хотите торжественную свадьбу
или именины — справят по всем правилам, без малейшего упущения.
Кого где посадить, что и
как подать,
кому с
кем ехать в церемонии, примету ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал ни малейшей ошибки в Обломовке.
— Полно, не распечатывай, Илья Иваныч, — с боязнью остановила его жена, —
кто его знает,
какое оно там письмо-то? может быть, еще страшное, беда какая-нибудь. Вишь, ведь народ-то нынче
какой стал! Завтра
или послезавтра успеешь — не уйдет оно от тебя.
Чувство неловкости, стыда,
или «срама»,
как он выражался, который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв был; и вообще, что такое для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу лишнее, какой-то комок, которого прежде не было. В нем все чувства свернулись в один
ком — стыда.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для
кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое чувство; везде присутствовала
или недремлющая мысль,
или сияла красота человеческого дела,
как кругом сияла вечная красота природы.
Она знала, у
кого спросить об этих тревогах, и нашла бы ответ, но
какой? Что, если это ропот бесплодного ума
или, еще хуже, жажда не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир — без сердца, с черствым, ничем не довольным умом! Что ж из нее выйдет? Ужели синий чулок!
Как она падет, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
Должность хорошая, старинная: сиди только важнее на стуле, положи ногу на ногу, покачивай, да не отвечай сразу, когда
кто придет, а сперва зарычи, а потом уж пропусти
или в шею вытолкай,
как понадобится; а хорошим гостям, известно: булавой наотмашь, вот так!
Неточные совпадения
Он был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен,
кто предан вере, //
Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, //
Как пьяный путник на ночлеге, //
Или, нежней,
как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот,
кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, //
Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Но
как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того самого, на
кого гневалась,
как бы вдруг бросила она ему свой кошелек не размышляя, умно ли это
или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен!
Если же между ими и происходило какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно происходило втайне, так что не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось все достоинство, и самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье
или слышал о нем, то отвечал коротко и благоразумно пословицею: «
Кому какое дело, что кума с кумом сидела».
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать,
кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него,
или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам
или хмурен,
как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
— Да
кого же знакомого? Все мои знакомые перемерли
или раззнакомились. Ах, батюшка!
как не иметь, имею! — вскричал он. — Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко мне,
как не знать! однокорытниками были, вместе по заборам лазили!
как не знакомый? уж такой знакомый! так уж не к нему ли написать?