Неточные совпадения
«Да, я что-то добываю из нее, — думал он, — из нее что-то переходит в меня. У сердца, вот здесь, начинает будто кипеть и биться… Тут я чувствую что-то лишнее,
чего, кажется, не было… Боже мой,
какое счастье смотреть на нее! Даже дышать тяжело».
— Да неужели вы не чувствуете,
что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает,
как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень,
как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в
счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же,
как в горе, от слез стало бы легко…
Она поглядела на него молча,
как будто поверяла слова его, сравнила с тем,
что у него написано на лице, и улыбнулась; поверка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито было дыхание
счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно,
что у ней не было тяжело на сердце, а только хорошо,
как в природе в это тихое утро.
— В
чем же
счастье у вас в любви, — спросил он, — если у вас нет тех живых радостей,
какие испытываю я?
— В
чем? А вот в
чем! — говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. — Разве это не
счастье, разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о
чем: я все думала,
как бы остаться одной… А теперь… и молчать вдвоем весело!
— Верьте же мне, — заключила она, —
как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого
счастья, а то оно улетит.
Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет,
что я молода, но… Знаете ли, — сказала она с уверенностью в голосе, — в месяц, с тех пор,
как знаю вас, я много передумала и испытала,
как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
Теперь уже я думаю иначе. А
что будет, когда я привяжусь к ней, когда видеться — сделается не роскошью жизни, а необходимостью, когда любовь вопьется в сердце (недаром я чувствую там отверделость)?
Как оторваться тогда? Переживешь ли эту боль? Худо будет мне. Я и теперь без ужаса не могу подумать об этом. Если б вы были опытнее, старше, тогда бы я благословил свое
счастье и подал вам руку навсегда. А то…
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К
чему я не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь,
как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о
счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
— В-третьих, потому,
что в письме этом,
как в зеркале, видна ваша нежность, ваша осторожность, забота обо мне, боязнь за мое
счастье, ваша чистая совесть… все,
что указал мне в вас Андрей Иваныч и
что я полюбила, за
что забываю вашу лень… апатию…
Она искала, отчего происходит эта неполнота, неудовлетворенность
счастья?
Чего недостает ей?
Что еще нужно? Ведь это судьба — назначение любить Обломова? Любовь эта оправдывается его кротостью, чистой верой в добро, а пуще всего нежностью, нежностью,
какой она не видала никогда в глазах мужчины.
«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание — все это должно быть залогом
счастья всей жизни и не повторяться у чистой женщины.
Что ж я? Кто я?» — стучало,
как молотком, ему в голову.
—
Как же ты проповедовал,
что «доверенность есть основа взаимного
счастья»,
что «не должно быть ни одного изгиба в сердце, где бы не читал глаз друга». Чьи это слова?
—
Счастье,
счастье! — едко проговорил он потом. —
Как ты хрупко,
как ненадежно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? а жить
чем? И тебя надо купить, любовь, чистое, законное благо.
— Если б я знала, я бы попросила ее, — перебила обиженным голосом Ольга, выпуская его руку из своей. — Я думала,
что для тебя нет больше
счастья,
как побыть со мной.
— Плачет, не спит этот ангел! — восклицал Обломов. — Господи! Зачем она любит меня? Зачем я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил любовь,
как оспу, нам обоим. И
что это за жизнь, всё волнения да тревоги! Когда же будет мирное
счастье, покой?
Еще на год отодвинулось
счастье! Обломов застонал болезненно и повалился было на постель, но вдруг опомнился и встал. А
что говорила Ольга?
Как взывала к нему,
как к мужчине, доверилась его силам? Она ждет,
как он пойдет вперед и дойдет до той высоты, где протянет ей руку и поведет за собой, покажет ее путь! Да, да! Но с
чего начать?
Этот долг можно заплатить из выручки за хлеб.
Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой,
как все может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно,
счастье!..
Как это все ему в голову не пришло!
— Ах,
какое счастье… выздоравливать, — медленно произнесла она,
как будто расцветая, и обратила к нему взгляд такой глубокой признательности, такой горячей, небывалой дружбы,
что в этом взгляде почудилась ему искра, которую он напрасно ловил почти год. По нем пробежала радостная дрожь.
Она устремила глаза на озеро, на даль и задумалась так тихо, так глубоко,
как будто заснула. Она хотела уловить, о
чем она думает,
что чувствует, и не могла. Мысли неслись так ровно,
как волны, кровь струилась так плавно в жилах. Она испытывала
счастье и не могла определить, где границы,
что оно такое. Она думала, отчего ей так тихо, мирно, ненарушимо-хорошо, отчего ей покойно, между тем…
— Я счастлива! — шептала она, окидывая взглядом благодарности свою прошедшую жизнь, и, пытая будущее, припоминала свой девический сон
счастья, который ей снился когда-то в Швейцарии, ту задумчивую, голубую ночь, и видела,
что сон этот,
как тень, носится в жизни.
Неточные совпадения
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего,
что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена
счастью. Боже мой! //
Как я ошибся,
как наказан…
Вообрази, Деребину
какое счастье: тетка его поссорилась с сыном за то,
что женился на крепостной, и теперь записала ему все именье.
Все,
что мог сделать умный секретарь, было уничтоженье запачканного послужного списка, и на то уже он подвинул начальника не иначе,
как состраданием, изобразив ему в живых красках трогательную судьбу несчастного семейства Чичикова, которого, к
счастию, у него не было.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного
счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению,
как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея,
как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Ее сердце сильно билось, руки были холодны
как лед. Начались упреки ревности, жалобы, — она требовала от меня, чтоб я ей во всем признался, говоря,
что она с покорностью перенесет мою измену, потому
что хочет единственно моего
счастия. Я этому не совсем верил, но успокоил ее клятвами, обещаниями и прочее.