Неточные совпадения
«Что это
за „проступок“
за такой? — думал Захар с горестью, — что-нибудь жалкое; ведь нехотя
заплачешь, как он станет этак-то пропекать».
От этого и диван в гостиной давным-давно весь в пятнах, от этого и кожаное кресло Ильи Ивановича только называется кожаным, а в самом-то деле оно — не то мочальное, не то веревочное: кожи-то осталось только на спинке один клочок, а остальная уж пять лет как развалилась в куски и слезла; оттого же, может быть, и ворота все кривы, и крыльцо шатается. Но
заплатить за что-нибудь, хоть самонужнейшее, вдруг двести, триста, пятьсот рублей казалось им чуть не самоубийством.
Услыхав, что один из окрестных молодых помещиков ездил в Москву и
заплатил там
за дюжину рубашек триста рублей, двадцать пять рублей
за сапоги и сорок рублей
за жилет к свадьбе, старик Обломов перекрестился и сказал с выражением ужаса, скороговоркой, что «этакого молодца надо посадить в острог».
— Нет, так, ничего, — замяла она. — Я люблю Андрея Иваныча, — продолжала она, — не
за то только, что он смешит меня, иногда он говорит — я
плачу, и не
за то, что он любит меня, а, кажется,
за то… что он любит меня больше других; видите, куда вкралось самолюбие!
— Зачем? — повторила она, вдруг перестав
плакать и обернувшись к нему. — Затем же, зачем спрятались теперь в кусты, чтоб подсмотреть, буду ли я
плакать и как я буду
плакать — вот зачем! Если б вы хотели искренно того, что написано в письме, если б были убеждены, что надо расстаться, вы бы уехали
за границу, не повидавшись со мной.
Но я не боюсь
за будущие слезы; я буду
плакать не напрасно: я купила ими что-нибудь…
Не раз он страдал
за утраченное мужчиной достоинство и честь,
плакал о грязном падении чужой ему женщины, но молчал, боясь света.
— Ну, так
заплати же мне теперь, по крайней мере,
за извозчика, — приставал Тарантьев, — три целковых.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами, потом села
за фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чем-то
плакало,
плакали и звуки. Хотела петь — не поется!
А между тем заметно было, что там жили люди, особенно по утрам: на кухне стучат ножи, слышно в окно, как полощет баба что-то в углу, как дворник рубит дрова или везет на двух колесах бочонок с водой;
за стеной
плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
— Почем я знаю? Разве я знаю, куда вы тратите? Что вы там извозчикам
за коляски
платите?
—
Плачет, не спит этот ангел! — восклицал Обломов. — Господи! Зачем она любит меня? Зачем я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил любовь, как оспу, нам обоим. И что это
за жизнь, всё волнения да тревоги! Когда же будет мирное счастье, покой?
Этот долг можно
заплатить из выручки
за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой, как все может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему в голову не пришло!
— Нет… нет… — силилась выговорить потом, —
за меня и
за мое горе не бойся. Я знаю себя: я выплачу его и потом уж больше
плакать не стану. А теперь не мешай
плакать… уйди… Ах, нет, постой! Бог наказывает меня!.. Мне больно, ах, как больно… здесь, у сердца…
— Она
заплачет и долго не утешится:
за что же печалить ее?
— Какое счастье иметь вечные права на такого человека, не только на ум, но и на сердце, наслаждаться его присутствием законно, открыто, не
платя за то никакими тяжелыми жертвами, огорчениями, доверенностью жалкого прошедшего.
В первый раз в жизни Агафья Матвеевна задумалась не о хозяйстве, а о чем-то другом, в первый раз
заплакала, не от досады на Акулину
за разбитую посуду, не от брани братца
за недоваренную рыбу; в первый раз ей предстала грозная нужда, но грозная не для нее, для Ильи Ильича.
Пришел срок присылки денег из деревни: Обломов отдал ей все. Она выкупила жемчуг и
заплатила проценты
за фермуар, серебро и мех, и опять готовила ему спаржу, рябчики, и только для виду пила с ним кофе. Жемчуг опять поступил на свое место.
— Они ничего не должны. Были должны постом мяснику двенадцать с полтиной, так еще на третьей неделе отдали;
за сливки молочнице тоже
заплатили — они ничего не должны.
— Что это? Что это — а? Что это! — бледный, задыхаясь, говорил он, держась
за щеку. — Бесчестье? Ты
заплатишь мне
за это! Сейчас просьбу генерал-губернатору: вы видели?
— А! так-то, кума! Хорошо, вот брат даст вам знать! А ты
заплатишь мне
за бесчестье! Где моя шляпа? Черт с вами! Разбойники, душегубцы! — кричал он, идучи по двору. —
Заплатишь мне
за бесчестье!
А если закипит еще у него воображение, восстанут забытые воспоминания, неисполненные мечты, если в совести зашевелятся упреки
за прожитую так, а не иначе жизнь — он спит непокойно, просыпается, вскакивает с постели, иногда
плачет холодными слезами безнадежности по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни, как
плачут по дорогом усопшем, с горьким чувством сознания, что недовольно сделали для него при жизни.
Неточные совпадения
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем
за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и
плач детей.
Татьяна с ключницей простилась //
За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго
плакала она. // Потом
за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.
Вероятно, он был человек признательный и хотел
заплатить этим хозяину
за хорошее обращение.
— Как на что? да ведь я
за него
заплатил десять тысяч, а тебе отдаю
за четыре.
— Как же, с позволения вашего, чтобы не рассердить вас, вы
за всякий год беретесь
платить за них подать? и деньги будете выдавать мне или в казну?