Неточные совпадения
— Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она… Лиденька, — прибавил он шепотом. — Что это вы оставили князя? Какой веселый
дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. [в готическом стиле (фр.).] Летом,
говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете бывать?
— У Муссинских? Помилуйте, да там полгорода бывает. Как что делать? Это такой
дом, где обо всем
говорят…
— Где сыщешь другую этакую, —
говорил Обломов, — и еще второпях? Квартира сухая, теплая; в
доме смирно: обокрали всего один раз! Вон потолок, кажется, и непрочен: штукатурка совсем отстала, — а все не валится.
Если нужно было постращать дворника, управляющего
домом, даже самого хозяина, он стращал всегда барином: «Вот постой, я скажу барину, —
говорил он с угрозой, — будет ужо тебе!» Сильнее авторитета он и не подозревал на свете.
Особый
дом, огород, жалованье! —
говорил Захар, понявший только последние слова.
Вот тут мой и
дом, и огород, тут и ноги протяну! —
говорил он, с яростью ударяя по лежанке.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что
говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь
дом.
В
доме воцарилась глубокая тишина; людям не велено было топать и шуметь. «Барин пишет!» —
говорили все таким робко-почтительным голосом, каким
говорят, когда в
доме есть покойник.
— Оттреплет этакий барин! —
говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему здоровья! Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый
дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
— А вы-то с барином голь проклятая, жиды, хуже немца! —
говорил он. — Дедушка-то, я знаю, кто у вас был: приказчик с толкучего. Вчера гости-то вышли от вас вечером, так я подумал, не мошенники ли какие забрались в
дом: жалость смотреть! Мать тоже на толкучем торговала крадеными да изношенными платьями.
— Не надо, не
говори, — возразил Андрей, — я пойду к нему, когда у меня будет четырехэтажный
дом, а теперь обойдусь без него…
— Тарантьев, Иван Герасимыч! —
говорил Штольц, пожимая плечами. — Ну, одевайся скорей, — торопил он. — А Тарантьеву скажи, как придет, — прибавил он, обращаясь к Захару, — что мы
дома не обедаем, и что Илья Ильич все лето не будет
дома обедать, а осенью у него много будет дела, и что видеться с ним не удастся…
— Погода прекрасная, небо синее-пресинее, ни одного облачка, —
говорил он, — одна сторона
дома в плане обращена у меня балконом на восток, к саду, к полям, другая — к деревне.
— А вот ландыши! Постойте, я нарву, —
говорил он, нагибаясь к траве, — те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А сирень все около
домов растет, ветки так и лезут в окно, запах приторный. Вон еще роса на ландышах не высохла.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой. Когда же, однако, случалось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не оказывалось или она оказывалась разбитою, и вообще, когда случался беспорядок в
доме и над головой Захара собиралась гроза, сопровождаемая «жалкими словами», Захар мигал Анисье, кивал головой на кабинет барина и, указывая туда большим пальцем, повелительным шепотом
говорил: «Поди ты к барину: что ему там нужно?»
Появление Обломова в
доме не возбудило никаких вопросов, никакого особенного внимания ни в тетке, ни в бароне, ни даже в Штольце. Последний хотел познакомить своего приятеля в таком
доме, где все было немного чопорно, где не только не предложат соснуть после обеда, но где даже неудобно класть ногу на ногу, где надо быть свежеодетым, помнить, о чем
говоришь, — словом, нельзя ни задремать, ни опуститься, и где постоянно шел живой, современный разговор.
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор
дома, так что иногда войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно разговаривал с Ольгой, скажет ему: «Ты, лысый черт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался…»
— Барышня приказали спросить, куда вы уехали? А вы и не уехали,
дома! Побегу сказать, —
говорила она и побежала было.
— Боже мой! —
говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь до тетки век дело не дойдет! Он
говорит, что надо начать строить
дом, потом дорогу, школы заводить… Этого всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
— Скажи хозяйке
дома, —
говорил Обломов, — что я хочу с ней видеться: я нанял здесь квартиру…
— А если Нева вдруг вся утечет в море, а если лодка перевернется, а если Морская и наш
дом провалятся, а если ты вдруг разлюбишь меня… —
говорила она и опять брызнула ему в лицо.
И много
говорила Анисья, так что Илья Ильич замахал рукой. Захар попробовал было на другой день попроситься в старый
дом, в Гороховую, в гости сходить, так Обломов таких гостей задал ему, что он насилу ноги унес.
— Ну, вот он к сестре-то больно часто повадился ходить. Намедни часу до первого засиделся, столкнулся со мной в прихожей и будто не видал. Так вот, поглядим еще, что будет, да и того… Ты стороной и
поговори с ним, что бесчестье в
доме заводить нехорошо, что она вдова: скажи, что уж об этом узнали; что теперь ей не выйти замуж; что жених присватывался, богатый купец, а теперь прослышал, дескать, что он по вечерам сидит у нее, не хочет.
Зато после,
дома, у окна, на балконе, она
говорит ему одному, долго
говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и
говорит горячо, с увлечением, останавливается иногда, прибирает слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или сядет, бледная от усталости, в большое кресло, только жадные, неустающие глаза
говорят ему, что она хочет слушать его.
— Вы бы с братцем
поговорили, — отвечала она, — они живут через улицу, в
доме Замыкалова, вот здесь; еще погреб в
доме есть.
— Вы потрудитесь с братцем
поговорить, — отвечала она монотонно, — теперь они должны быть
дома.
— А ваша хозяйка все плачет по муже, —
говорил кухарке лавочник на рынке, у которого брали в
дом провизию.
— Все еще убивается! —
говорили в
доме братца.
Неточные совпадения
Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд,
говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от
дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
Дома он
говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было известно.
— Справедливо изволили заметить, ваше превосходительство. Но представьте же теперь мое положение… — Тут Чичиков, понизивши голос, стал
говорить как бы по секрету: — У него в
доме, ваше превосходительство, есть ключница, а у ключницы дети. Того и смотри, все перейдет им.
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для
дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай,
говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума.
«Нет, я не так, —
говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и
дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!