Неточные совпадения
Может быть, от
этого сознания бесполезной
силы в себе Тарантьев был груб
в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него
в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, выписки, рыться
в делах, писать тетради
в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто
в нем вся
сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье — и конца
этому никогда нет!
Велят, например, снять со свечи или налить
в стакан воды: он употребит на
это столько
силы, сколько нужно, чтоб отворить ворота.
—
В этом же углу лежат и замыслы твои «служить, пока станет
сил, потому что России нужны руки и головы для разработывания неистощимых источников (твои слова); работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит жить другой, артистической, изящной стороной жизни, жизни художников, поэтов».
— Не брани меня, Андрей, а лучше
в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь
этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но
силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
Вслушиваясь
в это отчаянное воззвание разума и
силы, он сознавал и взвешивал, что у него осталось еще
в остатке воли и куда он понесет, во что положит
этот скудный остаток.
Оба они, снаружи неподвижные, разрывались внутренним огнем, дрожали одинаким трепетом;
в глазах стояли слезы, вызванные одинаким настроением. Все
это симптомы тех страстей, которые должны, по-видимому, заиграть некогда
в ее молодой душе, теперь еще подвластной только временным, летучим намекам и вспышкам спящих
сил жизни.
Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной
силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с
этой искрой
в глазах, которая тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая струна.
Оно пришло. «
Это, должно быть,
силы играют, организм проснулся…» — говорила она его словами, чутко вслушиваясь
в небывалый трепет, зорко и робко вглядываясь
в каждое новое проявление пробуждающейся новой
силы.
Он веровал еще больше
в эти волшебные звуки,
в обаятельный свет и спешил предстать пред ней во всеоружии страсти, показать ей весь блеск и всю
силу огня, который пожирал его душу.
Она показалась Обломову
в блеске,
в сиянии, когда говорила
это. Глаза у ней сияли таким торжеством любви, сознанием своей
силы; на щеках рдели два розовые пятна. И он, он был причиной
этого! Движением своего честного сердца он бросил ей
в душу
этот огонь,
эту игру,
этот блеск.
Какое покойное, светлое выражение ни ляжет ей на лицо, а
эта складка не разглаживается и бровь не ложится ровно. Но внешней
силы, резких приемов и наклонностей у ней нет. Настойчивость
в намерениях и упорство ни на шаг не увлекают ее из женской сферы.
Да, сегодня она у него, он у ней, потом
в опере. Как полон день! Как легко дышится
в этой жизни,
в сфере Ольги,
в лучах ее девственного блеска, бодрых
сил, молодого, но тонкого и глубокого, здравого ума! Он ходит, точно летает; его будто кто-то носит по комнате.
— За гордость, — сказала она, — я наказана, я слишком понадеялась на свои
силы — вот
в чем я ошиблась, а не
в том, чего ты боялся. Не о первой молодости и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, — а ты уж давно умер. Я не предвидела
этой ошибки, а все ждала, надеялась… и вот!.. — с трудом, со вздохом досказала она.
Сама Агафья Матвеевна не
в силах была не только пококетничать с Обломовым, показать ему каким-нибудь признаком, что
в ней происходит, но она, как сказано, никогда не сознавала и не понимала
этого, даже забыла, что несколько времени назад
этого ничего не происходило
в ней, и любовь ее высказалась только
в безграничной преданности до гроба.
Он чувствовал, что и его здоровый организм не устоит, если продлятся еще месяцы
этого напряжения ума, воли, нерв. Он понял, — что было чуждо ему доселе, — как тратятся
силы в этих скрытых от глаз борьбах души со страстью, как ложатся на сердце неизлечимые раны без крови, но порождают стоны, как уходит и жизнь.
Как теперь вдруг все отнять?.. Да притом
в этом столько… столько занятия… удовольствия, разнообразия… жизни… Что она вдруг станет делать, если не будет
этого? И когда ей приходила мысль бежать — было уже поздно, она была не
в силах.
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно войну, то
этим обязана была вовсе не своей
силе, как
в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но
в открытом поле перевес был не на ее стороне, и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
—
Это что: продувной! Видали мы продувных! Зачем ты не сказал, что он
в силе? Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой. Стал бы я связываться с этаким, если б знал!
Юношей он инстинктивно берег свежесть
сил своих, потом стал рано уже открывать, что
эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту мужественность,
в которой должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью, какова бы она ни была, смотреть на нее не как на тяжкое иго, крест, а только как на долг, и достойно вынести битву с ней.
Сначала ему снилась
в этом образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом,
в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но и
силу, готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью, все задатки его мечты,
в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться
в этом образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что
в симпатии их возможна истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
А она, по самолюбивой застенчивости, долго не давала угадывать себя, и только после мучительной борьбы за границей он с изумлением увидел,
в какой образ простоты,
силы и естественности выросло
это многообещавшее и забытое им дитя. Там мало-помалу открывалась перед ним глубокая бездна ее души, которую приходилось ему наполнять и никогда не наполнить.
Между тем ей не хотелось плакать, не было внезапного трепета, как
в то время, когда играли нервы, пробуждались и высказывались ее девические
силы. Нет,
это не то!
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состареться никогда! Нет,
это не то…
в старости
силы падают и перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть, томление — если
это только то, что я думаю, — скорее признак
силы… Поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью…
Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне… Может быть, и с тобой то же… Если
это так —
это не глупости.
Она содрогалась, изнемогала, но с мужественным любопытством глядела на
этот новый образ жизни, озирала его с ужасом и измеряла свои
силы… Одна только любовь не изменяла ей и
в этом сне, она стояла верным стражем и новой жизни; но и она была не та!
Даже если муж и превышает толпу умом —
этой обаятельной
силой в мужчине, такие женщины гордятся
этим преимуществом мужа, как каким-нибудь дорогим ожерельем, и то
в таком только случае, если ум
этот остается слеп на их жалкие, женские проделки. А если он осмелится прозирать
в мелочную комедию их лукавого, ничтожного, иногда порочного существования, им делается тяжело и тесно от
этого ума.
— Ах! — произнес он
в ответ продолжительно, излив
в этом ах всю
силу долго таившейся
в душе грусти и радости, и никогда, может быть, со времени разлуки не изливавшейся ни на кого и ни на что.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала:
это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. //
В уныние погружена, // Гостей не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.
— Ну нет,
в силах! У тетушки натура крепковата.
Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было
в них возбуждено; оттого ли, что
в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! —
это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую
силу души.
Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли
это, сброшенная с неба? что значит
это наводящее ужас движение? и что за неведомая
сила заключена
в сих неведомых светом конях?