Неточные совпадения
По стенам, около картин, лепилась
в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были
в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое
утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка
с солонкой и
с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.
Но, смотришь, промелькнет
утро, день уже клонится к вечеру, а
с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются
в душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд
в окно, к небу,
с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся на чей-то четырехэтажный дом.
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив
в молодости лакейскую службу
в барском доме, был произведен
в дядьки к Илье Ильичу и
с тех пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а не предметом необходимости. От этого он, одев барчонка
утром и раздев его вечером, остальное время ровно ничего не делал.
Утро великолепное;
в воздухе прохладно; солнце еще не высоко. От дома, от деревьев, и от голубятни, и от галереи — от всего побежали далеко длинные тени.
В саду и на дворе образовались прохладные уголки, манящие к задумчивости и сну. Только вдали поле
с рожью точно горит огнем, да речка так блестит и сверкает на солнце, что глазам больно.
А там старуха пронесет из амбара
в кухню чашку
с мукой да кучу яиц; там повар вдруг выплеснет воду из окошка и обольет Арапку, которая целое
утро, не сводя глаз, смотрит
в окно, ласково виляя хвостом и облизываясь.
Не знают, чем и накормить его
в то
утро, напекут ему булочек и крендельков, отпустят
с ним соленья, печенья, варенья, пастил разных и других всяких сухих и мокрых лакомств и даже съестных припасов. Все это отпускалось
в тех видах, что у немца нежирно кормят.
А Обломов, лишь проснется
утром, первый образ
в воображении — образ Ольги, во весь рост,
с веткой сирени
в руках. Засыпал он
с мыслью о ней, шел гулять, читал — она тут, тут.
Она поглядела на него молча, как будто поверяла слова его, сравнила
с тем, что у него написано на лице, и улыбнулась; поверка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито было дыхание счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно, что у ней не было тяжело на сердце, а только хорошо, как
в природе
в это тихое
утро.
«Сирени отошли, — опять думал он, — вчера отошло, и ночь
с призраками,
с удушьем тоже отошла… Да! и этот миг отойдет, как сирени! Но когда отходила сегодняшняя ночь,
в это время уже расцветало нынешнее
утро…»
Обломов не казал глаз
в город, и
в одно
утро мимо его окон повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать
с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый день, но он не знал, где и на ночь приклонить голову.
До сих пор он
с «братцем» хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко,
с постели, как, рано
утром, мелькал сквозь решетку забора человек,
с большим бумажным пакетом под мышкой, и пропадал
в переулке, и потом,
в пять часов, мелькал опять,
с тем же пакетом, мимо окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его
в доме не было слышно.
А между тем заметно было, что там жили люди, особенно по
утрам: на кухне стучат ножи, слышно
в окно, как полощет баба что-то
в углу, как дворник рубит дрова или везет на двух колесах бочонок
с водой; за стеной плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
А ты езди каждый день, как окаянный,
с утра к невесте, да все
в палевых перчатках, чтоб у тебя платье
с иголочки было, чтоб ты не глядел скучно, чтоб не ел, не пил как следует, обстоятельно, а так, ветром бы жил да букетами!
Другой бы, по шляпке, по платью, заметил, но он, просидев
с Ольгой целое
утро, никогда не мог потом сказать,
в каком она была платье и шляпке.
Он решил, что до получения положительных известий из деревни он будет видеться
с Ольгой только
в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда пришло завтра, он не подумал
с утра начать готовиться ехать к Ольге.
— Не знаю, как и благодарить вас, — говорил Обломов, глядя на нее
с таким же удовольствием,
с каким
утром смотрел на горячую ватрушку. — Очень, очень благодарен вам и
в долгу не останусь, особенно у Маши: шелковых платьев накуплю ей, как куколку одену.
— Ты засыпал бы
с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А
с тобой мы стали бы жить изо дня
в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить
в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а
утром просыпались бы
с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
Но ему не было скучно, если
утро проходило и он не видал ее; после обеда, вместо того чтоб остаться
с ней, он часто уходил соснуть часа на два; но он знал, что лишь только он проснется, чай ему готов, и даже
в ту самую минуту, как проснется.
К
утру гости разъехались и разошлись,
с грехом пополам, и опять все смолкло
в доме до Ильина дня.
Она была бледна
в то
утро, когда открыла это, не выходила целый день, волновалась, боролась
с собой, думала, что ей делать теперь, какой долг лежит на ней, — и ничего не придумала. Она только кляла себя, зачем она вначале не победила стыда и не открыла Штольцу раньше прошедшее, а теперь ей надо победить еще ужас.
Ужас! Она не додумалась до конца, а торопливо оделась, наняла извозчика и поехала к мужниной родне, не
в Пасху и Рождество, на семейный обед, а
утром рано,
с заботой,
с необычайной речью и вопросом, что делать, и взять у них денег.
— Теперь брат ее съехал, жениться вздумал, так хозяйство, знаешь, уж не такое большое, как прежде. А бывало, так у ней все и кипит
в руках!
С утра до вечера так и летает: и на рынок, и
в Гостиный двор… Знаешь, я тебе скажу, — плохо владея языком, заключил Обломов, — дай мне тысячи две-три, так я бы тебя не стал потчевать языком да бараниной; целого бы осетра подал, форелей, филе первого сорта. А Агафья Матвевна без повара чудес бы наделала — да!
Казалось бы, заснуть
в этом заслуженном покое и блаженствовать, как блаженствуют обитатели затишьев, сходясь трижды
в день, зевая за обычным разговором, впадая
в тупую дремоту, томясь
с утра до вечера, что все передумано, переговорено и переделано, что нечего больше говорить и делать и что «такова уж жизнь на свете».
В окна
с утра до вечера бил радостный луч солнца, полдня на одну сторону, полдня на другую, не загораживаемый ничем благодаря огородам
с обеих сторон.
Живи он
с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до
утра и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то не
в себе.
Дорожка сада продолжена была
в огород, и Илья Ильич совершал
утром и вечером по ней двухчасовое хождение.
С ним ходила она, а нельзя ей, так Маша, или Ваня, или старый знакомый, безответный, всему покорный и на все согласный Алексеев.
Мимо решетчатого забора
в урочные часы раннего
утра и обеденной поры мелькает опять фигура «братца»
с большим пакетом под мышкой,
в резиновых галошах зимой и летом.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым
утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, //
С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом
утре наших дней.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я
утром должен быть уверен, // Что
с вами днем увижусь я…
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит
в ее руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась //
С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот
утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит
с солнцем за собою // Веселый праздник именин. //
С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались
в возках, //
В кибитках,
в бричках и
в санях. //
В передней толкотня, тревога; //
В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.