Неточные совпадения
Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов,
другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который увидит его
в первый раз, скажут имя его — тот забудет сейчас, и
лицо забудет; что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и
других особенностей, как особых примет на теле,
в его уме нет.
Может быть, только похоронная процессия обратит на себя внимание прохожего, который почтит это неопределенное
лицо в первый раз достающеюся ему почестью — глубоким поклоном; может быть, даже
другой, любопытный, забежит вперед процессии узнать об имени покойника и тут же забудет его.
Захар, произведенный
в мажордомы, с совершенно седыми бакенбардами, накрывает стол, с приятным звоном расставляет хрусталь и раскладывает серебро, поминутно роняя на пол то стакан, то вилку; садятся за обильный ужин; тут сидит и товарищ его детства, неизменный
друг его, Штольц, и
другие, все знакомые
лица; потом отходят ко сну…
Теперь его поглотила любимая мысль: он думал о маленькой колонии
друзей, которые поселятся
в деревеньках и фермах,
в пятнадцати или двадцати верстах вокруг его деревни, как попеременно будут каждый день съезжаться
друг к
другу в гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные
лица, без забот и морщин, смеющиеся, круглые, с ярким румянцем, с двойным подбородком и неувядающим аппетитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень…
Ребенок видит, что и отец, и мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись по своим углам; а у кого не было его, тот шел на сеновал,
другой в сад, третий искал прохлады
в сенях, а иной, прикрыв
лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара и повалил громоздкий обед. И садовник растянулся под кустом
в саду, подле своей пешни, и кучер спал на конюшне.
Потом
лицо ее наполнялось постепенно сознанием;
в каждую черту пробирался луч мысли, догадки, и вдруг все
лицо озарилось сознанием… Солнце так же иногда, выходя из-за облака, понемногу освещает один куст,
другой, кровлю и вдруг обольет светом целый пейзаж. Она уже знала мысль Обломова.
У ней
лицо было
другое, не прежнее, когда они гуляли тут, а то, с которым он оставил ее
в последний раз и которое задало ему такую тревогу. И ласка была какая-то сдержанная, все выражение
лица такое сосредоточенное, такое определенное; он видел, что
в догадки, намеки и наивные вопросы играть с ней нельзя, что этот ребяческий, веселый миг пережит.
Может быть, на
лице вашем выразилась бы печаль (если правда, что вам нескучно было со мной), или вы, не поняв моих добрых намерений, оскорбились бы: ни того, ни
другого я не перенесу, заговорю опять не то, и честные намерения разлетятся
в прах и кончатся уговором видеться на
другой день.
Между тем
в доме суматоха продолжалась. То из одного, то из
другого окна выглянет голова; сзади старухи дверь отворялась немного и затворялась; оттуда выглядывали разные
лица.
— Вот-с,
в контракте сказано, — говорил Иван Матвеевич, показывая средним пальцем две строки и спрятав палец
в рукав, — извольте прочесть: «Буде же я, Обломов, пожелаю прежде времени съехать с квартиры, то обязан передать ее
другому лицу на тех же условиях или,
в противном случае, удовлетворить ее, Пшеницыну, сполна платою за весь год, по первое июня будущего года», прочитал Обломов.
Она шла еще тише, прижималась к его плечу и близко взглядывала ему
в лицо, а он говорил ей тяжело и скучно об обязанностях, о долге. Она слушала рассеянно, с томной улыбкой, склонив голову, глядя вниз или опять близко ему
в лицо, и думала о
другом.
Надо теперь перенестись несколько назад, до приезда Штольца на именины к Обломову, и
в другое место, далеко от Выборгской стороны. Там встретятся знакомые читателю
лица, о которых Штольц не все сообщил Обломову, что знал, по каким-нибудь особенным соображениям или, может быть, потому, что Обломов не все о них расспрашивал, тоже, вероятно, по особенным соображениям.
И он не мог понять Ольгу, и бежал опять на
другой день к ней, и уже осторожно, с боязнью читал ее
лицо, затрудняясь часто и побеждая только с помощью всего своего ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало
в чертах Ольги.
Перед ней стоял прежний, уверенный
в себе, немного насмешливый и безгранично добрый, балующий ее
друг.
В лице у него ни тени страдания, ни сомнения. Он взял ее за обе руки, поцеловал ту и
другую, потом глубоко задумался. Она притихла,
в свою очередь, и, не смигнув, наблюдала движение его мысли на
лице.
Обломов ушел к себе, думая, что кто-нибудь пришел к хозяйке: мясник, зеленщик или
другое подобное
лицо. Такой визит сопровождался обыкновенно просьбами денег, отказом со стороны хозяйки, потом угрозой со стороны продавца, потом просьбами подождать со стороны хозяйки, потом бранью, хлопаньем дверей, калитки и неистовым скаканьем и лаем собаки — вообще неприятной сценой. Но подъехал экипаж — что бы это значило? Мясники и зеленщики
в экипажах не ездят. Вдруг хозяйка,
в испуге, вбежала к нему.
Мир и тишина покоятся над Выборгской стороной, над ее немощеными улицами, деревянными тротуарами, над тощими садами, над заросшими крапивой канавами, где под забором какая-нибудь коза, с оборванной веревкой на шее, прилежно щиплет траву или дремлет тупо, да
в полдень простучат щегольские, высокие каблуки прошедшего по тротуару писаря, зашевелится кисейная занавеска
в окошке и из-за ерани выглянет чиновница, или вдруг над забором,
в саду, мгновенно выскочит и
в ту ж минуту спрячется свежее
лицо девушки, вслед за ним выскочит
другое такое же
лицо и также исчезнет, потом явится опять первое и сменится вторым; раздается визг и хохот качающихся на качелях девушек.
На человека иногда нисходят редкие и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется, что он переживает
в другой раз когда-то и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление, жил ли когда-нибудь прежде, да забыл, но он видит: те же
лица сидят около него, какие сидели тогда, те же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда, память не воскрешает прошлого и наводит раздумье.
Теперь Штольц изменился
в лице и ворочал изумленными, почти бессмысленными глазами вокруг себя. Перед ним вдруг «отверзлась бездна», воздвиглась «каменная стена», и Обломова как будто не стало, как будто он пропал из глаз его, провалился, и он только почувствовал ту жгучую тоску, которую испытывает человек, когда спешит с волнением после разлуки увидеть
друга и узнает, что его давно уже нет, что он умер.
Неточные совпадения
Вперед, вперед, моя исторья! //
Лицо нас новое зовет. //
В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне //
В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный
друг, помещик мирный // И даже честный человек: // Так исправляется наш век!
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен
в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы
другую, // Когда б я был, как ты, поэт. //
В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь
в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна
лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
Сначала, принявши косое направление, хлестал он
в одну сторону кузова кибитки, потом
в другую, потом, изменивши образ нападения и сделавшись совершенно прямым, барабанил прямо
в верх его кузова; брызги наконец стали долетать ему
в лицо.
Известно, что есть много на свете таких
лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Совершенно успокоившись и укрепившись, он с небрежною ловкостью бросился на эластические подушки коляски, приказал Селифану откинуть кузов назад (к юрисконсульту он ехал с поднятым кузовом и даже застегнутой кожей) и расположился, точь-в-точь как отставной гусарский полковник или сам Вишнепокромов — ловко подвернувши одну ножку под
другую, обратя с приятностью ко встречным
лицо, сиявшее из-под шелковой новой шляпы, надвинутой несколько на ухо.