Неточные совпадения
И мы здесь
не претендуем произнести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого — мы, в качестве любителя,
только высказываем свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене.
Но Чацкий
не только умнее всех прочих лиц, но
и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием.
Словом — это человек
не только умный, но
и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен,
и весел,
и остер».
Только личное его горе произошло
не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль,
и это подало Пушкину повод отказать ему в уме.
Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу —
не найдя ни в ком «сочувствия живого»,
и уехать, увозя с собой
только «мильон терзаний».
Во втором посещении он начинает разговор опять о Софье Павловне. «
Не больна ли она?
не приключилось ли ей печали?» —
и до такой степени охвачен
и подогретым ее расцветшей красотой чувством
и ее холодностью к нему, что на вопрос отца,
не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: «А вам на что?»
И потом равнодушно,
только из приличия, дополняет...
Фамусов хочет быть «тузом» — «есть на серебре
и на золоте, ездить цугом, весь в орденах, быть богатым
и видеть детей богатыми, в чинах, в орденах
и с ключом» —
и так без конца,
и все это
только за то, что он подписывает бумаги,
не читая
и боясь одного, «чтоб множество
не накопилось их».
Чацкий рвется к «свободной жизни», «к занятиям» наукой
и искусством
и требует «службы делу, а
не лицам»
и т.д. На чьей стороне победа? Комедия дает Чацкому
только «мильон терзаний »
и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова
и его братию, в каком они были, ничего
не говоря о последствиях борьбы.
Этого довольно, чтоб открыть глаза слепому. Но ее спас сам Молчалин, то есть его ничтожество. Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью
не только себя, но
и других, даже Чацкого,
не замечая, как портрет выходит пошл...
Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила,
и он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой минуты подозревает в ней
только холодность ко всему, —
и после этой сцены самый обморок отнес
не «к признакам живых страстей», как прежде, а к «причуде избалованных нерв».
Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые
не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но
и сам Чацкий как будто забывает о ней
и мешается в толпу.
«Мильон терзаний»
и «горе!» — вот что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего
не находит, как
только зажать уши против его логики,
и отстреливается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княжны, графини — пятятся прочь от него, обожженные крапивой его смеха,
и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит
и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим.
Он
не только грустен, но
и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе —
и наносит удар всем, — но
не хватило у него мощи против соединенного врага.
Он точно «сам
не свой», начиная с монолога «о французике из Бордо», —
и таким остается до конца пьесы. Впереди пополняется
только «мильон терзаний».
Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти франты,
не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается, между прочим, искренностью
и простотой,
и не умеет,
и не хочет рисоваться. Он
не франт,
не лев. Здесь изменяет ему
не только ум, но
и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!
За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней,
не только для Софьи, но
и для Фамусова
и всех его гостей, «ум» Чацкого сверкавший, как луч света, в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.
Женщины учились
только воображать
и чувствовать
и не учились мыслить
и знать.
Чацкого роль — роль страдательная: оно иначе
и быть
не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время
и всегда победительная. Но они
не знают о своей победе, они сеют
только, а пожинают другие —
и в этом их главное страдание, то есть в безнадежности успеха.
Итак, лжет
и он, потому что ему нечего сказать,
и лжет все то, что жило ложью в прошлом. Старая правда никогда
не смутится перед новой — она возьмет это новое, правдивое
и разумное бремя на свои плечи.
Только больное, ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
И литература
не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как
только художник коснется борьбы понятий, смены поколений.
В таких высоких литературных произведениях, как «Горе от ума», как «Борис Годунов» Пушкина
и некоторых других, исполнение должно быть
не только сценическое, но наиболее литературное, как исполнение отличным оркестром образцовой музыки, где безошибочно должна быть сыграна каждая музыкальная фраза
и в ней каждая нота.
Публика помнит, что Сосницкий, Щепкин, Мартынов, Максимов, Самойлов в ролях этих авторов
не только создавали типы на сцене, что, конечно, зависит от степени таланта, но
и умным
и рельефным произношением сохраняли всю силу
и образцового языка, давая вес каждой фразе, каждому слову. Откуда же, как
не со сцены, можно желать слышать
и образцовое чтение образцовых произведений?
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы
только рыбки! Я
не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице
и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти
и нужно бы
только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза
и нюхает.)Ах, как хорошо!
Вот
не доедем, да
и только, домой!
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так
и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально,
и почему ж сторожу
и не завесть его?
только, знаете, в таком месте неприлично… Я
и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я
не хочу после… Мне
только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Хлестаков. Черт его знает, что такое,
только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят!
И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя;
и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?