Неточные совпадения
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только
был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач,
старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Тарас
был один из числа коренных,
старых полковников: весь
был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава.
Все три всадника ехали молчаливо.
Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его
была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.
Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем
старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы
были выстроены с некоторою прихотливостию.
И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирмоном, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову
старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые
были козаки!»
Но
старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе
была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно
было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо...
Тогда выступило из средины народа четверо самых
старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком
старых не
было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову.
Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно,
были ли так рады другие, как рад
был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга
был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.
А
старому Тарасу любо
было видеть, как оба сына его
были одни из первых.
— О! да этот
будет со временем добрый полковник! — говорил
старый Тарас. — Ей-ей,
будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет!
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также
есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
А долее всех не ложился
старый Тарас, все размышляя, что бы значило, что Андрия не
было между вражьих воев.
В чести
был он от всех козаков; два раза уже
был избираем кошевым и на войнах тоже
был сильно добрый козак, но уже давно состарился и не бывал ни в каких походах; не любил тоже и советов давать никому, а любил
старый вояка лежать на боку у козацких кругов, слушая рассказы про всякие бывалые случаи и козацкие походы.
Между теми, которые решились идти вслед за татарами,
был Череватый, добрый
старый козак, Покотыполе, Лемиш, Прокопович Хома; Демид Попович тоже перешел туда, потому что
был сильно завзятого нрава козак — не мог долго высидеть на месте; с ляхами попробовал уже он дела, хотелось попробовать еще с татарами.
Старый козак Бовдюг захотел также остаться с ними, сказавши: «Теперь не такие мои лета, чтобы гоняться за татарами, а тут
есть место, где опочить доброю козацкою смертью.
Славнейшей кончины уже не
будет в другом месте для
старого козака».
В возу
были всё баклаги и бочонки
старого доброго вина, которое долго лежало у Тараса в погребах.
Знал Тарас, что как ни сильно само по себе
старое доброе вино и как ни способно оно укрепить дух человека, но если к нему да присоединится еще приличное слово, то вдвое крепче
будет сила и вина и духа.
— За веру! — подхватили дальние; и все что ни
было, и
старое и молодое,
выпило за веру.
Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили, и только одни сабельные рубцы давали знать, как глубоко когда-то
был ранен
старый козак.
И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не
было давно: все положили головы, все сгибли — кто положив на самом бою честную голову, кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не
было на свете, и никого из
старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то кипевшая козацкая сила.
На переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который надел на себя решительно все, что у него ни
было, так что на его квартире оставалась только изодранная рубашка да
старые сапоги.
Что почувствовал
старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что
было тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось
выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
И пробились
было уже козаки, и, может
быть, еще раз послужили бы им верно быстрые кони, как вдруг среди самого бегу остановился Тарас и вскрикнул: «Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнулся
старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и в походах, и дома.
Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на Днестр, уже козаки
были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не доставали. И вспыхнули радостные очи у
старого атамана.
Неточные совпадения
Но в них не видно перемены; // Всё в них на
старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
И так они
старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши
старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная,
старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.