Неточные совпадения
И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать
друг другу тумаки
и в бока,
и в поясницу,
и в грудь,
то отступая
и оглядываясь,
то вновь наступая.
Сговорившись с
тем и другим, задал он всем попойку,
и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки
и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на
то, страшно заспанным.
Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады
другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к
тому же
и Кирдяга был старый его товарищ
и бывал с ним в одних
и тех же сухопутных
и морских походах, деля суровости
и труды боевой жизни.
И видно было, как
то там,
то в
другом месте падал на землю козак.
Наконец в
том и в
другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!..
Те исправляли ободья колес
и переменяли оси в телегах;
те сносили на возы мешки с провиантом, на
другие валили оружие;
те пригоняли коней
и волов.
Но не сойтись пылкому юноше с старцем.
Другая натура у обоих,
и другими очами глядят они на
то же дело.
А между
тем подоспел Тарасов полк, приведенный Товкачем; с ним было еще два есаула, писарь
и другие полковые чины; всех козаков набралось больше четырех тысяч.
Нет, они не погасли, не исчезли в груди его, они посторонились только, чтобы дать на время простор
другим могучим движеньям; но часто, часто смущался ими глубокий сон молодого козака,
и часто, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать
тому причины.
Никого, никого! — повторил он
тем же голосом
и сопроводив его
тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное
и невозможное для
другого.
«Добре сказал
и кошевой!» — отозвалось в рядах запорожцев. «Доброе слово!» — повторили
другие.
И самые седые, стоявшие, как сизые голуби,
и те кивнули головою
и, моргнувши седым усом, тихо сказали: «Добре сказанное слово!»
На
других были легкие шапочки, розовые
и голубые с перегнутыми набекрень верхами; кафтаны с откидными рукавами, шитые
и золотом
и просто выложенные шнурками; у
тех сабли
и ружья в дорогих оправах, за которые дорого приплачивались паны, —
и много было всяких
других убранств.
Не хотели гордые шляхтичи смешаться в ряды с
другими,
и у которого не было команды,
тот ехал один с своими слугами.
Один только козак, Максим Голодуха, вырвался дорогою из татарских рук, заколол мирзу, отвязал у него мешок с цехинами
и на татарском коне, в татарской одежде полтора дни
и две ночи уходил от погони, загнал насмерть коня, пересел дорогою на
другого, загнал
и того,
и уже на третьем приехал в запорожский табор, разведав на дороге, что запорожцы были под Дубной.
Которого куреня бо́льшая часть переходила, туда
и куренной атаман переходил; которого малая часть,
та приставала к
другим куреням;
и вышло без малого не поровну на всякой стороне.
А сколько всякий из них пропил
и прогулял добра, ставшего бы
другому на всю жизнь,
того и счесть нельзя.
— Ну, так поцелуйтесь же
и дайте
друг другу прощанье, ибо, бог знает, приведется ли в жизни еще увидеться. Слушайте своего атамана, а исполняйте
то, что сами знаете: сами знаете, что велит козацкая честь.
А козаки все до одного прощались, зная, что много будет работы
тем и другим; но не повершили, однако ж, тотчас разлучиться, а повершили дождаться темной ночной поры, чтобы не дать неприятелю увидеть убыль в козацком войске.
Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды
и как уныние, неприличное храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он хотел дать время всему, чтобы пообыклись они
и к унынью, наведенному прощаньем с товарищами, а между
тем в тишине готовился разом
и вдруг разбудить их всех, гикнувши по-казацки, чтобы вновь
и с большею силой, чем прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на что способна одна только славянская порода — широкая, могучая порода перед
другими, что море перед мелководными реками.
— Я угощаю вас, паны-братья, — так сказал Бульба, — не в честь
того, что вы сделали меня своим атаманом, как ни велика подобная честь, не в честь также прощанья с нашими товарищами: нет, в
другое время прилично
то и другое; не такая теперь перед нами минута.
Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не
то чтобы умом или чем
другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а… — сказал Тарас,
и махнул рукой,
и потряс седою головою,
и усом моргнул,
и сказал: — Нет, так любить никто не может!
Уже не видно было за великим дымом, обнявшим
то и другое воинство, не видно было, как
то одного,
то другого не ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули
и жарко становилось дело;
и когда попятились назад, чтобы посторониться от дыма
и оглядеться,
то многих недосчитались в рядах своих.
Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамайковскому
и Стебликивскому куреню,
и вскрикнул зычно: «Выбирайтесь скорей из-за возов,
и садись всякий на коня!» Но не поспели бы сделать
то и другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
Оставил он
тех козаков
и поворотил с своими в
другую неприятельскую гущу.
Много опечалились оттого бедные невольники, ибо знали, что если свой продаст веру
и пристанет к угнетателям,
то тяжелей
и горше быть под его рукой, чем под всяким
другим нехристом.
Оглянулись козаки, а уж там, сбоку, козак Метелыця угощает ляхов, шеломя
того и другого; а уж там, с
другого, напирает с своими атаман Невылычкий; а у возов ворочает врага
и бьется Закрутыгуба; а у дальних возов третий Пысаренко отогнал уже целую ватагу. А уж там, у
других возов, схватились
и бьются на самых возах.
Ударили сбоку на передних, сбили их, отделили от задних, дали по гостинцу
тому и другому, а Голокопытенко хватил плашмя по спине Андрия,
и в
тот же час пустились бежать от них, сколько достало козацкой мочи.
Рубится
и бьется Тарас, сыплет гостинцы
тому и другому на голову, а сам глядит все вперед на Остапа
и видит, что уже вновь схватилось с Остапом мало не восьмеро разом.
— Он в
другой светлице молится, — проговорила жидовка, кланяясь
и пожелав здоровья в
то время, когда Бульба поднес к губам стопу.
А вот
тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру
и другие инструменты, —
то палач,
и он будет казнить.
И как начнет колесовать
и другие делать муки,
то преступник еще будет жив; а как отрубят голову,
то он, душечка, тотчас
и умрет.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»