Неточные совпадения
— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что
это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят
в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся
в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.
Сыновья его только что слезли с коней.
Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза
в землю.
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же
в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (
это дитя было двадцати с лишком лет и ровно
в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами
в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все
это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не
в обычае было позволять школярам ездить верхом.
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только
в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах,
в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо
в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но
в случае войны и общего движенья
в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и
в две недели набиралось такое войско, какого бы не
в силах были набрать никакие рекрутские наборы.
Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и,
в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все
это было ему по плечу.
Они были отданы по двенадцатому году
в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя
это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его.
Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни:
эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись
в жизни.
Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся
в свежем, здоровом, крепком юноше, — все
это, соединившись, рождало
в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье.
Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир:
в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались.
Он тщательно скрывал от своих товарищей
эти движения страстной юношеской души, потому что
в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы.
— Э, э, э! что же
это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите
в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!
Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все
это звучно раздавалось среди ночи, очищалось
в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух.
Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные
в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений.
В самом деле,
это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге.
Это общее пиршество имело
в себе что-то околдовывающее.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда
эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь
в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне
это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали
в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?
Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за
это прибить его насмерть, что всегда почти бывает
в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся
в толпе.
Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба:
этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним
в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.
— Вот
в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше
это знаете, — что многие запорожцы позадолжались
в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять
в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и
в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?
Это были козаки
в оборванных свитках.
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять
в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги
в башмаках и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили,
в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил...
Янкель
в ответ на
это подошел к нему поближе и, сделав знак обеими руками, как будто хотел объявить что-то таинственное, сказал...
Думая, что
это было простое обаяние сна, которое сейчас же рассеется, он открыл больше глаза свои и увидел, что к нему точно наклонилось какое-то изможденное, высохшее лицо и смотрело прямо ему
в очи.
В ответ на
это привидение приставило палец к губам и, казалось, молило о молчании.
Нужно было нечеловеческих сил, чтобы все
это съесть, тем более что
в их курене считалось меньше людей, чем
в других.
Сказав
это, он взвалил себе на спину мешки, стащил, проходя мимо одного воза, еще один мешок с просом, взял даже
в руки те хлеба, которые хотел было отдать нести татарке, и, несколько понагнувшись под тяжестью, шел отважно между рядами спавших запорожцев.
— С тобою баба! Ей, отдеру тебя, вставши, на все бока! Не доведут тебя бабы к добру! — Сказавши
это, он оперся головою на локоть и стал пристально рассматривать закутанную
в покрывало татарку.
Этою вышли они
в коридор и потом
в комнату, которую он начал внимательно рассматривать.
Не такою воображал он ее видеть:
это была не она, не та, которую он знал прежде; ничего не было
в ней похожего на ту, но вдвое прекраснее и чудеснее была она теперь, чем прежде.
Тогда было
в ней что-то неконченное, недовершенное, теперь
это было произведение, которому художник дал последний удар кисти.
Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все
это сюда, что не мне, проведшему жизнь
в бурсе и на Запорожье, говорить так, как
в обычае говорить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего
в вельможном рыцарстве.
И мало того, что осуждена я на такую страшную участь; мало того, что перед концом своим должна видеть, как станут умирать
в невыносимых муках отец и мать, для спасенья которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою; мало всего
этого: нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидать и услышать слова и любовь, какой не видала я.
Народ
в городе голодный; стало быть, все съест духом, да и коням тоже сена… уж я не знаю, разве с неба кинет им на вилы какой-нибудь их святой… только про
это еще Бог знает; а ксендзы-то их горазды на одни слова.
В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков,
этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось.
Тарас запер дверь и смотрел
в маленькое окошечко на
этот грязный жидовский проспект.
Тарас поглядел на
этого Соломона, какого ещё не было на свете, и получил некоторую надежду. Действительно, вид его мог внушить некоторое доверие: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ее, без сомнения, увеличилась от посторонних причин.
В бороде у
этого Соломона было только пятнадцать волосков, и то на левой стороне. На лице у Соломона было столько знаков побоев, полученных за удальство, что он, без сомнения, давно потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.
Появление иностранных графов и баронов было
в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть
этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися
в Азии. И потому гайдук, поклонившись довольно низко, почел приличным прибавить несколько слов от себя.
Но неудача
эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она выражалась пожирающим пламенем
в его глазах.
В тогдашний грубый век
это составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для высших классов.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда
в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить
эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
Нечего описывать всех битв, где показали себя козаки, ни всего постепенного хода кампании: все
это внесено
в летописные страницы.
В летописных страницах изображено подробно, как бежали польские гарнизоны из освобождаемых городов; как были перевешаны бессовестные арендаторы-жиды; как слаб был коронный гетьман Николай Потоцкий с многочисленною своею армиею против
этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследуемый, перетопил он
в небольшой речке лучшую часть своего войска; как облегли его
в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и как, приведенный
в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное удовлетворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних прав и преимуществ.
Как двум концам сего палаша не соединиться
в одно и не составить одной сабли, так и нам, товарищи, больше не видаться на
этом свете.
На
этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова были услышаны козаками. Но за такой совет достался ему тут же удар обухом по голове, который переворотил все
в глазах его.