Неточные совпадения
Он был уже вдов, был уже
в отставке, уже
не щеголял,
не хвастал,
не задирался, любил только пить чай и болтать за ним всякий вздор; ходил по комнате, поправлял сальный огарок; аккуратно по истечении каждого месяца наведывался к своим жильцам за деньгами; выходил на улицу с ключом
в руке, для того, чтобы посмотреть на крышу своего дома; выгонял несколько раз дворника из его конуры, куда он запрятывался спать; одним словом, человек
в отставке, которому после всей забубенной
жизни и тряски на перекладных остаются одни пошлые привычки.
Одним словом,
жизнь его уже коснулась тех лет, когда всё, дышащее порывом, сжимается
в человеке, когда могущественный смычок слабее доходит до души и
не обвивается пронзительными звуками около сердца, когда прикосновенье красоты уже
не превращает девственных сил
в огонь и пламя, но все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушиваются внимательней
в его заманчивую музыку и мало-помалу нечувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя.
Наконец,
не в силах будучи выносить долее тяжелой судьбы своей, она первая заговорила о разводе. Муж пришел
в бешенство при одной мысли о том.
В первом движеньи неистовства ворвался он к ней
в комнату с ножом и, без сомнения, заколол бы ее тут же, если бы его
не схватили и
не удержали.
В порыве исступленья и отчаянья он обратил нож на себя — и
в ужаснейших муках окончил
жизнь.
Он бросился к нему
в ноги и молил кончить портрет, говоря, что от сего зависит судьба его и существованье
в мире, что уже он тронул своею кистью его живые черты, что если он передаст их верно,
жизнь его сверхъестественною силою удержится
в портрете, что он чрез то
не умрет совершенно, что ему нужно присутствовать
в мире.
— Что ты делаешь, что собираешься жечь? — сказал он и подошел к портрету. — Помилуй, это одно из самых лучших твоих произведений. Это ростовщик, который недавно умер; да это совершеннейшая вещь. Ты ему просто попал
не в бровь, а
в самые глаза залез. Так
в жизнь никогда
не глядели глаза, как они глядят у тебя.
В жизнь мою я
не знал, что такое бессонница, а теперь испытал
не только бессонницу, но сны такие… я и сам
не умею сказать, сны ли это, или что другое: точно домовой тебя душит, и всё мерещится проклятый старик.
Он задумался
не в шутку, впал
в ипохондрию и, наконец, совершенно уверился
в том, что кисть его послужила дьявольским орудием, что часть
жизни ростовщика перешла
в самом деле как-нибудь
в портрет и тревожит теперь людей, внушая бесовские побуждения, совращая художника с пути, порождая страшные терзанья зависти, и проч., и проч.
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда
в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого даже запросом о здоровье.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще
в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.