Неточные совпадения
— Вот за этих мужичков и за ландшафтик возьму беленькую. Живопись-то какая! Просто глаз прошибет;
только что получены с биржи; еще лак не высох. Или вот зима, возьмите зиму! Пятнадцать рублей! Одна рамка чего стоит. Вон она какая зима! — Тут купец дал легкого щелчка в полотно, вероятно, чтобы показать
всю доброту зимы. — Прикажете связать их вместе и снести за вами? Где изволите жить? Эй, малый, подай веревочку.
Или, если возьмешь предмет безучастно, бесчувственно, не сочувствуя с ним, он непременно предстанет
только в одной ужасной своей действительности, не озаренный светом какой-то непостижимой, скрытой во
всем мысли, предстанет в той действительности, какая открывается тогда, когда, желая постигнуть прекрасного человека, вооружаешься анатомическим ножом, рассекаешь его внутренность и видишь отвратительного человека?
Свет ли месяца, несущий с собой бред мечты и облекающий
всё в иные образы, противоположные положительному дню, или что другое было причиною тому,
только ему сделалось вдруг, неизвестно отчего, страшно сидеть одному в комнате.
Холодный пот облил его
всего; сердце его билось так сильно, как
только можно было биться; грудь была так стеснена, как будто хотело улететь из нее последнее дыханье.
Он был уже вдов, был уже в отставке, уже не щеголял, не хвастал, не задирался, любил
только пить чай и болтать за ним всякий вздор; ходил по комнате, поправлял сальный огарок; аккуратно по истечении каждого месяца наведывался к своим жильцам за деньгами; выходил на улицу с ключом в руке, для того, чтобы посмотреть на крышу своего дома; выгонял несколько раз дворника из его конуры, куда он запрятывался спать; одним словом, человек в отставке, которому после
всей забубенной жизни и тряски на перекладных остаются одни пошлые привычки.
Со
всех сторон
только требовали, чтоб было хорошо и скоро.
Дамы требовали, чтобы преимущественно
только душа и характер изображались в портретах, чтобы остального иногда вовсе не придерживаться, округлить
все углы, облегчить
все изъянцы и даже, если можно, избежать их вовсе.
О художниках и об искусстве он изъяснялся теперь резко: утверждал, что прежним художникам уже чересчур много приписано достоинства, что
все они до Рафаэля писали не фигуры, а селедки; что существует
только в воображении рассматривателей мысль, будто бы видно в них присутствие какой-то святости; что сам Рафаэль даже писал не
всё хорошо и за многими произведениями его удержалась
только по преданию слава; что Микель-Анжел хвастун, потому что хотел
только похвастать знанием анатомии, что грациозности в нем нет никакой и что настоящий блеск, силу кисти и колорит нужно искать
только теперь, в нынешнем веке.
Даже достоинств самых обыкновенных уже не было видно в его произведениях, а между тем они
всё еще пользовались славою, хотя истинные знатоки и художники
только пожимали плечами, глядя на последние его работы.
А некоторые, знавшие Чарткова прежде, не могли понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого признаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрасно старались разгадать, каким образом может угаснуть дарованье в человеке, тогда как он
только что достигнул еще полного развития
всех сил своих.
Подобно как великий поэт-художник, перечитавший много всяких творений, исполненных многих прелестей и величавых красот, оставлял, наконец, себе настольною книгой одну
только «Илиаду» Гомера, открыв, что в ней
всё есть, чего хочешь, и что нет ничего, что бы не отразилось уже здесь в таком глубоком и великом совершенстве.
Почти невозможно было выразить той необыкновенной тишины, которою невольно были объяты
все, вперившие глаза на картину, — ни шелеста, ни звука; а картина между тем ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней отделялась от
всего и
вся превратилась, наконец, в один миг, плод налетевшей с небес на художника мысли, миг, к которому
вся жизнь человеческая есть одно
только приготовление.
Он начал скупать
всё лучшее, что
только производило художество.
На
всех аукционах, куда
только показывался он, всякий заранее отчаивался в приобретении художественного создания.
Государыня заметила, что не под монархическим правлением угнетаются высокие, благородные движенья души, не там презираются и преследуются творенья ума, поэзии и художеств; что, напротив, одни монархи бывали их покровителями; что Шекспиры, Мольеры процветали под их великодушной защитой, между тем как Дант не мог найти угла в своей республиканской родине; что истинные гении возникают во время блеска и могущества государей и государств, а не во время безобразных политических явлений и терроризмов республиканских, которые доселе не подарили миру ни одного поэта; что нужно отличать поэтов-художников, ибо один
только мир и прекрасную тишину низводят они в душу, а не волненье и ропот; что ученые, поэты и
все производители искусств суть перлы и бриллианты в императорской короне: ими красуется и получает еще больший блеск эпоха великого государя.
И замечательно то, что
всё это коломенское население,
весь этот мир бедных старух, мелких чиновников, мелких артистов и, словом,
всей мелюзги, которую мы
только поименовали, соглашались лучше терпеть и выносить последнюю крайность, нежели обратиться к страшному ростовщику; находили даже умерших от голода старух, которые лучше соглашались умертвить свое тело, нежели погубить душу.
В жизнь мою я не знал, что такое бессонница, а теперь испытал не
только бессонницу, но сны такие… я и сам не умею сказать, сны ли это, или что другое: точно домовой тебя душит, и
всё мерещится проклятый старик.
И во сколько раз торжественный покой выше всякого волненья мирского; во сколько раз творенье выше разрушенья; во сколько раз ангел одной
только чистой невинностью светлой души своей выше
всех несметных сил и гордых страстей сатаны, — во столько раз выше
всего, что ни есть на свете, высокое созданье искусства.
Человеку, который вышел из дому в светлой праздничной одежде, стоит
только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под колеса, и уже
весь народ обступил его, и указывает на него пальцем, и толкует об его неряшестве, тогда как тот же народ не замечает множества пятен на других проходящих, одетых в будничные одежды.
И долго
все присутствовавшие оставались в недоумении, не зная, действительно ли они видели эти необыкновенные глаза, или это была просто мечта, представшая
только на миг глазам их, утружденным долгим рассматриваньем старинных картин.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.