Неточные совпадения
Что думал он в то время, когда молчал, —
может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Надворные советники,
может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть,
может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все,
что ни пресмыкается у ног его, или,
что еще хуже,
может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши,
что ничего не
может быть приятнее, как жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…
Как ни придумывал Манилов, как ему
быть и
что ему сделать, но ничего другого не
мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас,
может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому
что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все,
что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы!
что ж они
могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке
есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на
что не нужно. Ну, скажите сами, на
что оно нужно?
То и другое
было причиною,
что они не
могли выбраться из проселков раньше полудня.
— Ты
можешь себе говорить,
что хочешь, а я тебе говорю,
что и десяти не
выпьешь.
Может быть, назовут его характером избитым, станут говорить,
что теперь нет уже Ноздрева.
Впрочем, зять вряд ли
мог быть человеком опасным, потому
что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевался носом.
— Да, брат, поеду, извини,
что не
могу остаться. Душой рад бы
был, но не
могу.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты
можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Да ведь это не в банк; тут никакого не
может быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже тебя предваряю,
что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
Эта предосторожность
была весьма у места, потому
что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы
могло статься,
что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко.
«
Что ни говори, — сказал он сам себе, — а не подоспей капитан-исправник, мне бы,
может быть, не далось бы более и на свет божий взглянуть!
— Ну,
может быть, это вам так показалось: он только
что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
— Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать;
что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю,
что посетили; прошу и вперед не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести.
Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Ибо к чести героя нашего нужно сказать,
что сердце у него
было сострадательно и он не
мог никак удержаться, чтобы не подать бедному человеку медного гроша.
На старшую дочь Александру Степановну он не
мог во всем положиться, да и
был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная,
что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не
мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того,
что было в его комнате.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает,
может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
Он спешил не потому,
что боялся опоздать, — опоздать он не боялся, ибо председатель
был человек знакомый и
мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно
было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль:
что души не совсем настоящие и
что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
И точно, не на
что было жаловаться: скорее железо
могло простудиться и кашлять,
чем этот на диво сформованный помещик.
Первый тост
был выпит, как читатели,
может быть, и сами догадаются, за здоровье нового херсонского помещика, потом за благоденствие крестьян его и счастливое их переселение, потом за здоровье будущей жены его, красавицы,
что сорвало приятную улыбку с уст нашего героя.
Селифан лег и сам на той же кровати, поместив голову у Петрушки на брюхе и позабыв о том,
что ему следовало спать вовсе не здесь, а,
может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей.
— «Так, так, на это я согласен, это правда, никто не продаст хороших людей, и мужики Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание,
что вот тут-то и
есть мораль, тут-то и заключена мораль: они теперь негодяи, а, переселившись на новую землю, вдруг
могут сделаться отличными подданными.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта ни в каком случае между ними
быть не
может.
Эти «скромности» скрывали напереди и сзади то,
что уже не
могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать,
что там-то именно и
была самая погибель.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не
могу передать слов губернаторши, но
было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того,
что «неужели овладели так вашим сердцем,
что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив,
что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не
может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить,
что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши,
что он позабыл что-то.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то
есть не так чтобы толстые, однако ж и не то чтобы тонкие, способны
были к любви; но при всем том здесь
было что-то такое странное, что-то в таком роде,
чего он сам не
мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался,
что весь бал, со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана,
что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то
что лошади не
были подкованы, и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их,
может быть, втридешева.
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, —
что бы такое
могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит,
что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же,
есть.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое
было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит,
что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы
могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ну, вот вам еще доказательство,
что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь,
что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно
быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не
можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и не
может понять, где он,
что с ним
было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует,
что в носу у него сидит гусар.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так
что девушка бросилась в слезы, рыдала и не
могла понять ни одного слова; швейцару дан
был строжайший приказ не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Решено
было еще сделать несколько расспросов тем, у которых
были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать,
что за покупки, и
что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и не объяснил ли он кому, хоть,
может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
Может быть, это происходит оттого,
что мы вдруг удовлетворяемся в самом начале и уже почитаем,
что все сделано.
Не говоря уже о разногласиях, свойственных всем советам, во мнении собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерешительность: один говорил,
что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: «а
может быть, и не делатель»; другой утверждал,
что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: «а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь».
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если
что не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» — и вот теперь они,
может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Полицеймейстер, который служил в кампанию двенадцатого года и лично видел Наполеона, не
мог тоже не сознаться,
что ростом он никак не
будет выше Чичикова и
что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок.
Может быть, некоторые читатели назовут все это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы назвать все это невероятным; но, как на беду, все именно произошло так, как рассказывается, и тем еще изумительнее,
что город
был не в глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц.
Ноздрев
был очень рассержен за то,
что потревожили его уединение; прежде всего он отправил квартального к черту, но, когда прочитал в записке городничего,
что может случиться пожива, потому
что на вечер ожидают какого-то новичка, смягчился в ту же минуту, запер комнату наскоро ключом, оделся как попало и отправился к ним.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли,
что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал,
что помогал и
что если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился
было, видя,
что солгал вовсе напрасно и
мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не
мог придержать.
И остались чиновники еще в худшем положении,
чем были прежде, и решилось дело тем,
что никак не
могли узнать,
что такое
был Чичиков.
— Да время-то
было… Да вот и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно
будет совсем перетянуть, потому
что теперь дорога ухабиста, шибень [Шибень — выбоины.] такой везде пошел… Да если позволите доложить: перед у брички совсем расшатался, так
что она,
может быть, и двух станций не сделает.
Наконец и бричка
была заложена, и два горячие калача, только
что купленные, положены туда, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучерских козел, и сам герой наконец, при взмахивании картузом полового, стоявшего в том же демикотоновом сюртуке, при трактирных и чужих лакеях и кучерах, собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и при всяких других обстоятельствах, сопровождающих выезд, сел в экипаж, — и бричка, в которой ездят холостяки, которая так долго застоялась в городе и так,
может быть, надоела читателю, наконец выехала из ворот гостиницы.
По движениям губ и рук их видно
было,
что они
были заняты живым разговором;
может быть, они тоже говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов, какие он даст, и хлопотали о вечных своих фестончиках и нашивочках.
Надобно заметить,
что учитель
был большой любитель тишины и хорошего поведения и терпеть не
мог умных и острых мальчиков; ему казалось,
что они непременно должны над ним смеяться.